О неожиданном для наших адмиралов росте дистанций морских сражений Русско-японской войны
Российский императорский флот рубежа XIX–XX веков обвиняют в стратегической близорукости: адмиралы якобы «прозевали» рост дистанций артиллерийского боя, что и привело к катастрофе при Цусиме. Однако анализ предвоенных доктрин и технических реалий показывает, что ставка на ближний бой была не косностью, а единственно возможным тактическим выбором в рамках существовавших тогда концепций морской войны. Проблема оказалась в другом: японцы, приняв ошибочную с точки зрения теории снарядную концепцию, случайно создали оружие, способное эффективно поражать цели на дистанциях, которые считались бесперспективными.
Почему 15 кабельтов считались предельной дистанцией боя
Ключевой задачей броненосного флота являлось уничтожение главных сил противника в генеральном сражении. Для этого, по мнению теоретиков конца XIX века, было два пути: пробить броню цитадели, башен и барбетов тяжелыми снарядами крупного калибра или добиться множества попаданий среднекалиберной скорострельной артиллерией, чтобы разрушить незащищенные оконечности корабля и вызвать пожары.
Обе задачи решались исключительно на малых дистанциях. Расчеты показывают: даже 10–12-дюймовые орудия пробивали наиболее сильную броню броненосцев не далее, чем на 15–20 кабельтов. Для уверенного поражения барбетов требовалось сблизиться менее чем на 15 кабельтов. Что касается 6-дюймовой артиллерии, то до появления качественных оптических прицелов «град попаданий» был возможен только при схождении на 20 кабельтов и менее. На дистанции в 20 кабельтов борт вражеского броненосца длиной 130 метров занимал всего 18 мм на линейке, вытянутой на полусогнутой руке. Высота цели в 10 метров составляла менее 1,4 мм. Механические прицелы не позволяли наводчику reliably поражать цель на большем расстоянии.
Мировой опыт как подтверждение теории
Два крупных морских сражения конца XIX века — при Ялу (1894) и при Сантьяго-де-Куба (1898) — лишь подтвердили эти взгляды. В обоих случаях победители наносили решающие повреждения противнику из среднекалиберной скорострельной артиллерии на дистанции 20 кабельтов и менее, нередко сближаясь до 6–7,5 кабельтов. При этом китайские броненосцы типа «Динъюань», получив по 160–220 попаданий, боеспособности не утратили. Отсюда следовал риторический вопрос: сколько же попаданий потребуется для вывода из строя эскадренного броненосца водоизмещением 12 500–15 000 тонн? Ответ очевиден — дистанцию нужно было сокращать до минимума.
Таким образом, к началу XX века не существовало ни одной предпосылки для увеличения дистанции огневого боя. Оптический прицел рассматривался как средство увеличения количества попаданий на ближних дистанциях, а не как инструмент для стрельбы на 30–35 кабельтов. Дальномеры «Барра и Струда» позволяли точнее измерять расстояние, но бой на дистанции свыше 20 кабельтов считался лишь прелюдией к сближению на «кинжальные» 10–15 кабельтов.
Японский парадокс: ошибочная концепция, приведшая к победе
«Не так пошли японцы», — ключевая фраза для понимания исхода Русско-японской войны. В Российской империи бронебойный снаряд должен был пробить броню исключительно за счет прочности своего корпуса и «живой силы», взорвавшись уже в заброневом пространстве. Японцы же приняли принципиально иную, ошибочную с точки зрения теории, концепцию. Они оснастили свои бронебойные снаряды трубкой Ицзюина, характерной для фугасных боеприпасов. Снаряд должен был взрываться в момент прохождения брони, прикладывая к воздействию «живой силы» силу разрыва. Это потребовало огромного количества мощной взрывчатки — шимозы, которая часто детонировала от удара о препятствие, не дожидаясь взрывателя.
Эта «ложная» концепция дала японцам два решающих преимущества. Во-первых, они получили в свое распоряжение чрезвычайно мощные фугасные снаряды, взрывавшиеся от любого контакта. Во-вторых, эти снаряды давали хорошо наблюдаемые разрывы как при падении в воду, так и при попадании в цель, что позволяло эффективно корректировать огонь. Благодаря этому японцы смогли готовиться к бою на 30 кабельтов и успешно реализовать эту дистанцию, чему способствовали качественные оптические прицелы и дальномеры.
Пробить броню силой разрыва им не удалось, но это и не потребовалось. Плотность попаданий на средних дистанциях оказалась достаточной, чтобы подавить боевой потенциал русских броненосцев, выводя из строя артиллерию и приборы управления огнем, вызывая пожары и уничтожая экипаж. Корабли не взрывались и не тонули мгновенно, но переставали вести бой, превращаясь в мишени. Так погибли «Бородино», «Александр III» и флагман «Суворов», отбивавшийся в конце боя из единственного 75-мм орудия.
До войны никто не мог предсказать, что возможно нанести броненосцу решающий урон с 30 кабельтов без пробития брони. Русский флот, делавший ставку на ближний бой, системно не учился стрелять на такие дистанции. На 1-й Тихоокеанской эскадре оптических прицелов не было вовсе, а на 2-й их качество оставляло желать лучшего. Отечественные снаряды (кроме 12-дюймовых) в массе своей не взрывались о воду, и попадания во вражеские корабли часто не наблюдались. Единственное преимущество — способность крупнокалиберных фугасных снарядов пробивать броню до 178 мм — не давало возможности нанести решающие повреждения.
Распространенное мнение о большей эффективности русских снарядов (больше потерь на одно попадание) — это «ошибка выжившего». В расчет не берутся экипажи погибших кораблей, которые унесли с собой на дно статистику попаданий.
