Посольство Лаксмана: первая российская дипломатическая миссия в Японию

В массовой культуре образ Николая Резанова — блестящего дипломата, государственного деятеля, героя трагической любовной истории и официального посла России в Японии — закреплён романами, поэмами и знаменитой рок-оперой. А вот Адаму Кирилловичу Лаксману с посмертным признанием откровенно не повезло: сегодня его имя известно разве что специалистам. Между тем именно он возглавил первую российскую миссию в Японию, заложившую юридическую основу для всех последующих контактов двух стран.

Сын учёного и капитан разбитого судна

Адам Лаксман родился в 1766 году в семье Эрика (Кирилла) Лаксмана — этнического шведа, поступившего на русскую службу и сделавшего имя на химии, ботанике и географии. В 1789-м Лаксман-старший познакомился в Иркутске с шестью японцами из экипажа торгового судна «Синсё-мару», потерпевшего крушение на Алеутских островах и доставленного в Сибирь. Он сдружился с капитаном Дайкокуя Кодаю и предложил использовать судьбу моряков как повод для отправки посольства.

Момент действительно назрел. Россияне осваивали открытые ранее Курильские острова и стремились разграничить сферы влияния с японским государством, а сибирские купцы присматривались к закрытому японскому рынку. Лаксман-старший свозил Кодаю в Санкт-Петербург и добился аудиенции у Екатерины II. 13 сентября 1791 года императрица подписала указ «Об установлении торговых сношений с Япониею».

Руководителем посольства Кирилл Густавович пролоббировал собственного сына — 26-летнего поручика Адама. К тому моменту Лаксман-младший уже несколько лет служил исправником в Гижигинске на севере Охотского моря и имел опыт плавания по нему. В его распоряжение поступила бригантина «Святая Екатерина», капитаном которой назначили штурмана Василия Ловцова, начальника порта Охотска.

Нэмуро: первый якорь у японских берегов

13 сентября 1792 года «Святая Екатерина» вышла из Охотска. На борту находились 42 человека: экипаж, солдаты, члены посольства и возвращаемые на родину японцы, плакавшие от радости, как дети. 6 октября корабль миновал пролив между Итурупом и Кунаширом — впоследствии Василий Головнин назовёт его проливом Екатерины. Ещё через три дня судно бросило якорь в заливе Нэмуро на востоке самого северного японского острова Эдзо (ныне Хоккайдо).

Лаксман прекрасно понимал, что миссия предстоит трудная: Япония уже полтора столетия проводила политику самоизоляции, исключавшую доступ в страну европейцев. 12 октября он направил письмо Митихиро — главе княжества Мацумаэ. 17 ноября Лаксман, трое японцев и часть экипажа перебрались в специально построенные на берегу помещения; на бригантине остался ежемесячно сменяемый караул. Чиновники не препятствовали экскурсиям россиян по прибрежной области, но запретили им торговать с местным населением — обмен подарками при этом не возбранялся.

13 декабря состоялась встреча с чиновником Судзуки Кумадзо и врачом Като Кэнго Киотоси, прибывшими из столицы Мацумаэ. Те сообщили: местный владетель не уполномочен решать вопрос о приёме российского посольства и снёсся с сёгуном в Эдо (Токио).

Японцев в особенности интересовали технологии россиян. «…Японцы были весьма прилежны и трудолюбивы, не оставили наше судно, чтобы не сделать ему модели, и для оснастки просили человека, почему и был посылаем квартирмейстер, сняли чертёж с окталу, даже с находившегося при мне токарного станка и с инструментов деревянные лекала», — делился Лаксман. Оттаяв, японцы признавались, что общение с реальными россиянами разбило бытовавший в их среде стереотип о жестоких «северных варварах». А чиновник Танабэ Ясудзо доверительно поделился: известие о российском посольстве очень не понравится голландцам — единственной европейской державе, сохранившей на тот момент право торговли с Японией.

Пока сёгунат решал, что делать с посольством, россияне составляли карту северо-восточного побережья Эдзо, осматривали окрестности, изучали культуру японцев и коренного народа айнов. Лаксман среди прочего выяснил, что незадолго до того, в 1789 году, на курильском острове Кунашир айны подняли восстание против японских факторий. Причиной стала жестокая эксплуатация: истощение непосильными работами, спаивание спиртным, отбор женщин. Восставшие нападали на управляющих, переводчиков и сторожей; волнения перекинулись на Менаси (северо-восток Хоккайдо). Карательный отряд из самых жестоких самураев подавил бунт, а 37 зачинщиков были казнены.

Мацумаэ: отказ, ставший разрешением

30 апреля россиянам доставили официальное послание: Лаксмана приглашали в город Мацумаэ (в русских документах — Матмай), а бригантине разрешили проследовать до ближайшего порта Хакодате. Из-за проволочек «Святая Екатерина» покинула Нэмуро только 4 июня 1793 года и месяц спустя достигла Хакодате.

«В начале 4 часу приезжал к нам на судно дайгван, или города начальник, которой после ласкового приветствия вызвался, что имеет повеление для вспомоществования во всем от нас требуемом своим пособием, почему и возвратясь выслал из города до 30 больших лодок, чтоб вели наше судно буксиром в гавань. На судне же оставил караул из 4 человек служителей с одним чиновником, за коим как и за начальником по отличности находился копьеносец. В рассуждении, чтоб не имели беспокойства от великого множества народу, вокруг судна в лодках разъезжающего, кои любопытства ради нередко, к судну приставая, просили о дозволении им взойтить, но были весьма от находящихся приставленных имеющимися у них железными палочками провожаемы, даже бросали в народ поленьями и, съезжая с судна в караульном елботе, били людей без всякой пощады, отганивая их далее», — записал начальник экспедиции в путевом журнале.

Через неделю Лаксман и двое возвращаемых японцев (третий незадолго до того умер от цинги) направились в Матмай в сопровождении чиновников на лошадях и в норимоно, останавливаясь в подготовленных для ночлега домах. 17 июля в усадьбе Хамаясики Лаксман изложил суть поручения: установить от лица России дипломатические отношения с Японией.

Ответ прибывшего из Эдо чиновника был двойственным. Гостю напомнили о строгом запрете сношений иностранных государств с Японией — за исключением Голландии. Однако, поскольку Лаксман мог этого не знать и проделал сложный путь, ему в порядке исключения позволялось вернуть двух потерпевших крушение подданных микадо и посетить Нагасаки — единственный порт, где дозволялось бросать якоря голландским судам. Из этого следовал осторожный вывод: японцы не исключают возможности заведения такой же торговли и с Россией.

Лаксман просил встречи с главой княжества, но получил отказ; он также передал японским учёным письма, вручённые ему отцом. 19 июля ему сообщили об отказе принять письмо генерал-губернатора Иркутского наместничества Ивана Пиля: раз послание не содержало имён, значит, не им и адресовано. Адам Кириллович возразил, обоснованно указав, что Пиль их имён и званий знать не мог. На следующий день уполномоченные всё же выслушали перевод письма, но заявили о невозможности обсуждения поднятых вопросов в Матмае и о необходимости переноса диалога в Нагасаки.

23 июля Лаксману вручили «Лист о позволенном ходе в Нангасакскую гавань»: «Позволяя великороссийскаго государства одному судну иметь вход в гавань Нангасакскую, изъясним уже, что изключая оной, в протчия места иностранным судам приставать возбранно. И повторяя о нетерпимой в нашем государстве вере христианской, дабы по прибытии оной образам слежения и жертвоприношения ни же знаков не было. И во всём, естли какое условие будет, чтоб наступать без противности нашему закону по врученной от нас предписанию. С чем для следования и лист препоручаем Адаму Лаксману».

В Нагасаки Лаксман так и не прибыл. Он счёл основную миссию выполненной: японцев доставил, контакты завязал, разрешение на их продолжение получил. Немедленное плавание затянуло бы экспедицию и не принесло быстрого результата — разумнее было вернуться, доложить о прогрессе и получить дальнейшие инструкции из Санкт-Петербурга.

Обратный путь и задел на полвека вперёд

26 июля экипаж «Святой Екатерины» в сопровождении эскорта покинул Матмай, 30 июля прибыл в Хакодате. 3 августа Лаксман узнал от сержанта геодезии Егора Туголукова, разумеющего по-японски, о секретной просьбе чиновников из Эдо: передать им копию письма Пиля. Просьбу исполнили. Два дня спустя русские перебрались на судно, но отплытию мешал сильный ветер.

«11 числа поутру в 5 часов приказал господин Ловцов выстрелить из пушки, чтоб таким сигналом известить японцов о нашем выходе; в 6 часов подняли якорь и, распустив паруса, шли с рейду оной гавани в море. В 7 часов нагнал нас в морской лодке матмайской чиновник, которой был послан спросить, зачем выстрелили из пушки и что самое весьма их начальствующим не понравилось. Отвечали: что для ведома их о нашем выходе в море, с чем и возвратился. 15 числа во 2 часу пополудни против 21-го курильского острова видели мы позади нас два следовавших японских судна, которые видя, можно думать было, что посланы для наблюдения нашего ходу и не будем ли где иметь пристанище», — сообщает Лаксман.

На обратном пути экспедиция осмотрела несколько островов Курильской гряды и 8 сентября вернулась в Охотск. В Иркутске Лаксман и Ловцов представили генерал-губернатору Пилю журнал и карту плавания, собранные натуральные вещи и переданные японскими чиновниками документы.

Труд не пропал даром. Полученное Лаксманом разрешение на посещение Нагасаки стало юридическим основанием для отправки в Японию следующих русских посольств — Н. П. Резанова в 1804-м и Е. В. Путятина в 1853-м. Именно этот документ, добытый скромным исправником из Гижигинска, а не громкая слава рок-оперы, открыл для России дверь в закрытую страну — и определил дипломатическую повестку на полвека вперёд.