Куприн, Слащев, сменовеховцы и казаки, или Четыре причины вернуться на Родину

10 янв 2026, 03:53

На чужбину

О казаках, родном пепелище и отеческих гробах

Гражданская война породила поток беженцев из рухнувшей Российской империи – эмиграцию первой волны. Пик исхода наших соотечественников пришелся на ноябрь 1920 г., когда вместе с армией генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля Крым покинуло порядка 150 тыс. человек. Уезжали и раньше, и не только через Крым. Достаточно вспомнить русский Харбин с могилой генерал-лейтенанта В. О. Каппеля.

С 1917 г. и до 1920-го бывшую империю покинуло от 1 млн до 1,5 млн человек.

Вынудившие оставить Родину мотивы у такой массы людей были разные, как и у некоторых – вернуться; впрочем, у казаков они в целом оказались схожи. Их психология не сильно изменилась со времен Средневековья, когда проливали кровь, если вспомнить знаменитое изречение Цицерона, за алтари и очаги.

Казаки на острове Лемнос, 1921 г.

Для станичников еще важную роль играли зипуны, о чем речь шла в статье Что у большевиков возьмем, то наше! Или За что сражались казаки в Гражданскую войну.

Такой уклад, чем-то напоминавший образ жизни византийского акрита, чем-то – отправлявшегося в набег ордынца, нашел отражение в творчестве замечательного поэта эмиграции первой волны Н. Н. Туроверова:

Растите, мужайте, станицы,
Старинною песней звеня;
Веди казаку молодица
Для новых походов коня,
Для новых набегов в пустыне,
В глухой азиатской дали…

Без родных алтарей и очагов, вдали от могил предков утрачивался смысл существования казаков. Поэтому из примерно 100 тыс. покинувших Родину за период с 1918 по 1922 гг. станичников, домой возвратилось, по оценке историка Л. П. Решетникова, 10-12 %. В сущности, не так уж мало.

Н. Н. Туроверов

Оставшиеся воспроизвели на чужбине традиционные формы общежития, причем везде, куда бы их ни забросила судьба. А забросила она их не только в Болгарию и Югославию, во Францию и Чехословакию, но и в Бразилию, Перу и Парагвай, не говоря уже у о Китае, где казакам нетрудно было сохранить привычный уклад из-за схожести природно-климатических условий и относительной, в 1920-е, слабости местной власти.

Интересно, что в Парагвай казаки ехали, откликаясь на призыв белогвардейского генерал-майора И. Т. Беляева – удивительного человека, благодаря военному таланту которого страна одержала победу над Боливией в Чакской войне. Много лет назад я посвятил Ивану Тимофеевичу статью Русские в боях за Парагвай.

Причем казаки не только воспроизводили привычный им бытовой уклад, но и популяризировали его за рубежом: всемирно известный Донской хор А. С. Жарова.

А. С. Жаров и казаки его хора

И, тем не менее, даже неплохо устроившиеся на чужбине, они сохраняли тоску по станицам, о чем – пронзительные туроверовские строки:

О горечь задонской полыни,
Щепотка казачьей земли!
Иль сердце мое раскололось?
Нет – сердце стучит и стучит.
Отчизна, не твой ли я голос
Услышал в парижской ночи?

Эта-то тоска и мотивировала часть казаков собираться в обратный путь. Но, как известно, возвращались на Родину не только казаки. Возвращались и горожане, главным образом интеллигенты, в том числе и военные. Я не случайно отметил – горожане.

В отличие от села или станицы, где долго сохранялся овеянный стариной уклад, жизнь в городе носила более секуляризированный характер. Соответственно, горожанам было проще вписаться в реалии эмигрантской космополитичной жизни. Но и они возвращались.

Причины носили комплексный характер: трудности бытового, материального порядка, а в социальном плане эмиграция ставила немалую часть соотечественников на более низкую ступень. Кто-то становился на нее сам, как, например, отец некогда известного митрополита Антония Сурожского, рожденного в семье дипломатов, в Лозанне, и проведшего детство в комфорте и достатке.

После революции семья эмигрировала во Францию, и там, по словам владыки Антония:

Мой отец жил в стороне от нас, он занял своеобразную позицию: когда мы оказались в эмиграции, он решил, что его сословие, его социальная группа несет тяжелую ответственность за все, что случилось в России, и что он не имеет права пользоваться преимуществами, которые дало ему его воспитание, образование, его сословие. И поэтому он не стал искать никакой работы, где мог бы использовать знание восточных языков (отец митрополита служил одно время дипломатом в Персии – И.Х.), свое университетское образование, западные языки, и стал чернорабочим. И он жил один, в крайнем убожестве, молился, молчал, читал аскетическую литературу и жил действительно совершенно один, беспощадно один, я должен сказать. У него была малюсенькая комнатушка наверху высокого дома, и на двери у него была записка: «Не трудитесь стучать: я дома, но не открою».

Важный штрих к быту и психологии некоторой части эмигрантов первой волны. Люди умственных профессий склонны к рефлексии относительно происходящего в стране – судьба отца владыки Антония здесь яркий и, вероятно, выраженный в крайней форме пример.

Другая же часть эмигрантов осмысливала произошедшие в России события и перспективы новой власти в положительном для нее ключе: за рубежом образовалось сменовеховское движение, выступавшее за примирение белых с большевиками и за возвращение на Родину.

Его идейным вдохновителем стал философ Н. И. Устрялов – человек трагической судьбы, интересный мыслитель. В конце концов он, как и некоторая часть сменовеховцев, вернулись в СССР и были репрессированы. Устрялова расстреляли.

Среди военных сменовеховские взгляды разделял бывший начальник элитного 1-го армейского корпуса Добровольческой армии – в его составе сражались столь же элитные, до последнего дня Белой борьбы сохранявшие боеспособность, «цветные» дивизии – генерал-лейтенант Е. И. Достовалов, вернувшийся в СССР и также расстрелянный в 1938 г.

Надо заметить, что в начале 1920-х военная эмиграция не была монолитна. Да, часть ее, главным образом входившая в Русский общевоинский союз (РОВС), стояла на непримиримых в отношении красных позициях, но часть склонялась к отказу от антибольшевистской деятельности, причем среди последних были некогда высшие белогвардейские чины, что внесло раскол в военную эмиграцию.

Генерал-лейтенант А. К. Кельчевский

Речь о генерал-лейтенантах: бывшем командующем Донской армией А. И. Сидорине, его начальнике штаба А. К. Кельчевском, командире 3-го армейского корпуса ВСЮР С. К. Добророльском. Они не вернулись на Родину, но антибольшевистские взгляды не разделяли.

Ему всегда хотелось умереть в России

Не у всех возвращенцев судьба сложилась столь трагично, как у ступивших на родную землю сменовеховцев. У А. И. Куприна, например, наоборот. Живший в Гатчине Александр Иванович, после поражения армии генерала от инфантерии Н. Н. Юденича, эмигрировал сначала в Финляндию, а потом во Францию.

В 1937 г., уже больной, он вернулся в СССР. Почему? Полагаю, никто не ответил на этот вопрос лучше биографа генерал-лейтенанта А. И. Деникина Д. В. Леховича – к слову, его книга об Антоне Ивановиче, считаю, лучшая из всех, этому незаурядному человеку посвященных. Причем тут Деникин? Два писателя дружили.

Я не оговорился насчет Деникина-писателя, ибо он оставил не только многотомные «Очерки русской смуты», но и талантливо написанные художественные произведения, которым я посвящу отдельную статью.

Старый и больной А. И. Куприн с супругой в СССР

Здесь же приведу рассуждения Леховича о причинах отъезда Куприна:

Ему всегда хотелось умереть в России. Он сравнивал это желание с инстинктом лесного зверя, который идет умирать в свою берлогу. Но к моменту отъезда физический недуг и склероз мозга подорвали силы и рассудок Александра Ивановича Куприна, и материальное положение его было убийственно. А тем временем советское посольство в Париже обещало ему и его жене спокойную и обеспеченную жизнь в доме отдыха писателей под Москвой.

Поздней весной 1937 года он пришел к Деникиным. Жене генерала хорошо запомнилось, как А. И. Куприн, ничего не говоря, прошел в комнату Антона Ивановича, сел на стул возле письменного стола, долго молча смотрел на генерала и вдруг горько-горько расплакался, как плачут только маленькие дети. Дверь в комнату закрылась, и Ксения Васильевна слышала только голос Куприна, а потом голос мужа. Через некоторое время Антон Иванович учтиво проводил своего посетителя до лестницы и на изумленный вопрос жены: «В чем дело?» коротко ответил: «Собирается возвращаться в Россию».

Имевший военное образование Куприн по внутреннему своему устроению был гражданским человеком. А вот подлинно военные, пожалуй, из всех представителей эмиграции наиболее остро переживали изгнание. Повторю, люди гражданских профессий могли вернуться к прежней работе.

Пиджак вместо мундира

Часть офицеров имела также гражданскую профессию – яркий пример здесь Врангель, в свое время получивший диплом горного инженера. Но таковых было немного. И основной массе офицеров не всегда удавалось вновь надеть мундир, как, скажем, служившему в военном министерстве югославской армии генерал-лейтенанту И. Г. Барбовичу.

Генерал-майор врангелевской армии и лейтенант франкистской Н. В. Шинкаренко

А если вдруг им такая удача выпадала, то редко в прежнем чине. Например, генерал-майор Н. Н. Шинкаренко, сражавшийся во франкистской армии против республиканцев и получивший чин лейтенанта – правда, вместе с ним испанское гражданство и пенсию.

То же звание имел во французском Иностранном легионе кубанский полковник Ф. Ф. Елисеев – автор интереснейших мемуаров «С Корниловским конным», «В иностранном легионе и в плену у японцев».

В отношении офицеров нужно принимать во внимание и психологический фактор: испокон веков право ношения личного оружия – признак свободного человека в традиционном обществе, что формировало у военных чувство элитарности.

Немалую роль играл мундир, выгодно отличавший офицера от гражданского, что также определяло психологию военного человека, его стереотип поведения, представления о чести, частью которых были, например, дуэли.

Сложилась целая культура, связанная с оружием: владение, ношение, вручение, применение. Все это включало в себя и определенный ритуал, свойственный военной корпорации. Неудивительно, что по манере держаться, по выправке офицеров узнавали даже в гражданском, как тогда говорили, платье.

И смена мундира на помятый и дешевый пиджак таксиста где-нибудь в Париже или на робу шахтера в Лотарингии, вырывание офицера из привычного мира больно било по его самолюбию. В таких обстоятельствах кто-то видел для себя выходом возвращение на военную службу, пусть и в Красной армии, особенно учитывая веру в советский Термидор и нового Бонапарта.

Наши соотечественники – эмигранты первой волны

В данном случае стоит заметить, что в общественном сознании эмиграции первой волны где-то до середины 1920-х Российскую революцию мерили по лекалам Великой Французской, полагая, что первая в логике событий повторяет вторую.

В мечтах о русском Термидоре

Имелись ли основания для подобных надежд? С известной долей оговорок – да. Разберу это на примере легендарного генерал-лейтенанта Я. А. Слащева.

В общественном сознании бытует мнение, что он стал прототипом генерала Хлудова из «Бега». Это не так:

Внимательное, – пишет один из лучших в стране специалистов по Гражданской войне историк А. С. Кручинин, – изучение биографии генерала заставляет сделать вывод, что герой Булгакова, безумный, мрачный и окутанный атмосферой бреда и «снов», не только не тождествен личности Якова Александровича, но и во многом ему противоположен, – и наоборот, как будто о Слащеве написаны эти восторженные строки:

Вы, чьи широкие шинели
Напоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса,
И чьи глаза, как бриллианты,
На сердце вырезали след, –
Очаровательные франты
Минувших лет!
Три сотни побеждало – трое!
Лишь мертвый не вставал с земли.
Вы были дети и герои,
Вы все могли.
Что так же трогательно-юно,
Как ваша бешеная рать?
Вас златокудрая Фортуна
Вела, как мать.
Вы побеждали и любили
Любовь и сабли острие,
И весело переходили
В небытие!

Неверно видеть в гениально сыгранном В. В. Дворжецким генерале Хлудове прототип Я. А. Слащева

О причинах возвращения Слащева в 1921 г. споры ведутся и по сей день. А. С. Кручинин объясняет мотивацию генерала следующим образом:

И пока готовит своих боевиков генерал Кутепов (возглавлял не только РОВС, но и боевую организацию в нем, занимавшуюся подрывной деятельностью в СССР – И.Х.) и собирает средства на борьбу генерал Врангель, – внутри СССР собираются офицерские кружки, тянутся «нити» в Зарубежье, о чем-то беседует с молодыми «краскомами» генерал Слащев, и наведывается к нему старый однополчанин полковник В. В. Жерве, собирающий и, быть может, объединяющий офицеров-Финляндцев... Но на что могли все они рассчитывать?

Слащеву было о чем беседовать с собравшимися у него на квартире гостями и чему их научить. Но, как известно, он стремился в строй, видел себя частью комсостава РККА.

Последний, по своему происхождению, опыту службы у красных и белых, равно как и в национальных, порожденных Смутой, формованиях, представлял весьма пеструю картину:

Вообще 20-е гг., – пишет историк Е. Н. Дурнев, – были очень неоднозначным временем, к которому неприменимы черно-белые оценки. Так, в ходе гражданской войны в РККА часто принимались на службу люди, которые – как это представляется многим сегодня, и вовсе не могли туда попасть. Так, бывший штабс-капитан Н. Я. Аверский в РККА – начальник химслужбы полка, служил в гетманских спецслужбах. Преподаватель школы им. Каменева Миллес – бывший военный чиновник, служил при Деникине в ОСВАГе и контрразведке. Владислав Гончаров, ссылаясь на Минакова, упоминал служившего в 1923 году в штабе РККА некогда белого полковника Дилакторского, бывшего в 1919-м у Миллера начальником контрразведки. Штабс-капитан М. М. Дьяковский, в РККА служивший преподавателем с 1920 года, до этого служил адъютантом при штабе Шкуро. Полковник Глинский, с 1922 года начальник администрации Киевской объединенной школы им. Каменева, еще во время службы в старой армии был активистом украинского националистического движения, а затем доверенным лицом гетмана Скоропадского. Весной 1918 года он командовал Офицерским полком, который стал военной опорой П. П. Скоропадского во время организации государственного переворота; затем старшина для поручений начальника Штаба гетмана (29 октября 1918 г. был повышен в звании до генерального хорунжего). Точно так же в 1920 году на службу в РККА зачислили такого явно не желающего в ней служить офицера, как подполковник С. И. Добровольский. С февраля 1918 года он служит в украинской армии: заведующий перемещениями Киевского района, комендант Киевского железнодорожного узла, с января 1919 года – на руководящих должностях в управлении военных сообщений армии УНР, в мае попал в польский плен, осенью выбрался из плена и вернулся в Киев. Поступил во ВСЮР, с которыми отступал до Одессы и в феврале 1920 года попал в плен к РККА. Был отправлен в Харьков, однако сбежал по дороге и добрался до занятого поляками Киева, где снова поступил в армию УНР, но через несколько дней опять попал в плен к красным. С конца 1920 года в РККА, впрочем уже в 1921 году уволен как неблагонадежный элемент.

Колоритные биографии. Здесь важно понимать, что в отличие от многих военспецов-генштабистов – скажем, начальник Штаба РККА бывший генерал-майор П. П. Лебедев в 1922-м отпраздновал полувековой юбилей, почтенный по тем временам возраст – пленные белогвардейские офицеры были молоды и нередко назначались на строевые должности в армии вчерашнего противника. Особенно это касается технических специалистов – прежде всего артиллеристов.

В целом на 1921 г. в Красной армии, по оценке выдающегося историка А. Г. Кавтарадзе, служило 12 тыс. бывших белых офицеров.

И этом на фоне взрывоопасной обстановки в стране первых после Гражданской войны лет:

В разоренной, – пишет историк С. Т. Минаков, – и не совсем успокоившейся России, чья еще не растраченная бунтарская энергия продолжала фокусироваться в «Мировой революции», важно было не только то, что думают о «революционных военных вождях» внутри ее. Не менее важно было и то, как их воспринимают и ранжируют за пределами России и Красной Армии, в русском зарубежье.

А в нем царили, как отмечает упомянутый исследователь:

Ожидания и надежды на внутрироссийское, «национально-бонапартистское» перерождение Советской России и решающую роль в этом деле советской военной элиты.

В качестве примера приведу строки из дневника видного деятеля РОВС генерал-майора А. А. фон Лампе за апрель 1920-го:

Меня очень интересует сущность Красной Армии. Создана она была социалистическим бредом, но борьба с нами, введение в нее настоящих офицеров, постепенное возвращение к дореволюционным порядкам – это тоже глава в той книге, о которой я мечтаю.

Как полагает А. С. Кручинин, Слащев и отправился, образно говоря, писать книгу, о которой фон Лампе мечтал. Результат известен. Все-таки что-то похожее на советский Термидор можно было осуществить только на командных должностях в строю.

Я. А. Слащев с чинами штаба Крымского корпуса и подлинно боевой подругой Н. Н. Нечволодовой, 1920 г.

Но большевистское руководство держало Слащева подальше от войск. Не получили строевые должности и другие репатрианты, ранее занимавшие командные должности у Деникина и Врангеля: генерал-лейтенанты Ю. К. Гравицкий, Е. И. Достовалов и А. С. Секретев.

Подобное отношение было со стороны Кремля и к своим харизматичным командирам, ибо сами идеи – что красная, что белая – персонифицировались в их носителях.

Поэтому и 1-ю Конную после Гражданской войны расформировали, оторвав С. М. Буденного от войск, хотя номинально повысив – «Красный Мюрат» стал членом Реввоенсовета. То же самое и М. Н. Тухачевский – снят с должности командарма и поставлен во главе Военной академии. Кстати, Михаил Николаевич академического образования не имел.

Но это – харизматичные, вызывавшие у советской власти опасение военачальники. Не харизматичные и плененные в Гражданскую белогвардейские офицеры дотянули в РККА до второй половины 1930-х, а некоторые и их пережили. Пожалуй, наиболее яркая здесь биография у генерал-майора колчаковской армии и генерал-лейтенанта Советской А. Я. Крузе. О нем – прекрасная научная статья историка А. В. Ганина «Колчаковский генерал с орденом Ленина».

Историк В. С. Мильбах на сей счет пишет следующее:

Бывшие белые служили в 1930-е. В ходе поездки по Сибири и Дальнему Востоку Мехлис обнаружил в войсках значительное количество колчаковцев и бывших белых и добивался у НКО их увольнения. Несмотря на сложность обстановки, когда на счету был каждый командир-дальневосточник, К. Е. Ворошилов поддержал идею очередной чистки, телеграфируя на Дальний Восток: «Предложение об изъятии из рядов РККА всех колчаковцев Главным Военным советом принято».

Позиция Мехлиса и Ворошилова – отдельная тема. Для нас важнее другое: в начале 1920-х, после завершения войны с Польшей, техническая слабость Красной армии шла рука об руку с не устраненной военной угрозой со стороны соседей.

Красноармейцы 1920-х, нередко ими командовали вчерашние белогвардейцы, особенно в артиллерийских частях

Напомню, что большевики не признали аннексию Румынией Бессарабии, вели боевые действия в Средней Азии с басмачами. Кроме того, сохраняли боеспособность не только врангелевские войска, но и отступившие в Китай белогвардейские формирования. Только в 1921-м был подавлен Антоновский мятеж, пленен и расстрелян генерал-лейтенант барон Р. Ф. Унгерн фон Штернберг.

То есть перед нами двойственность ситуации, в которой оказалось большевистское руководство: и вчерашние белые офицеры не видятся надежными, и квалифицированные кадры на строевых должностях нужны.

Как ни парадоксально, – пишет С. Т. Минаков, – но, хотя бойцы Красной Армии распевали, что «от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней», в 20-е гг. Красной Армии как силы, способной обеспечить оборону страны, практически не существовало. Это обстоятельство ставило перед военной элитой и политическим руководством проблемы мучительного поиска формулы «реальной армии».

Формула «реальной армии», в конце концов, в СССР была найдена, хотя и чрезмерно большой ценой: гибели выдающихся военных деятелей, таких как Я. А. Слащев – не думаю, что, будучи поставленным в строй и сохраняя лояльность советской власти, он устарел бы к 1941-му, – комдив А. А. Свечин, репрессий в отношении полковника Г. С. Иссерсона и др.

Да, выше я привел оценку причин возвращения Слащева, данную А. С. Кручининым. Но это именно предположение со стороны историка, хотя и весомое. Однако если бы в 1930-е Яков Александрович понял, что антибольшевистский Термидор не состоится, то, погрузившись в родную ему военную стихию, мог бы служить верой и правдой СССР. Впрочем, история не терпит сослагательного наклонения.

И в завершение буквально два слова о «формуле реальной армии». Она немыслима без «Стратегии» Свечина. В этом году – юбилей ее издания. В следующий раз поговорим и о книге, и о ее авторе.

Использованная литература
Белая казачья эмиграция. Интервью с Л.П. Решетниковым
Бочарова З. С. Русские беженцы: проблемы расселения, возвращения на Родину, урегулирования правового положения (1920-1930-е годы)
Ганин А.В. Колчаковский генерал с орденом Ленина: Реконструкция биографии А.Я. Крузе // Гражданская война на востоке России: взгляд сквозь документальное наследие: материалы IV международной научнопрактической конференции (20–21 октября 2021 года, Омск, Россия). Омск: ОмГТУ. С. 50–57
Дурнев Е.Н. Перефразируя Кавтарадзе: Белые офицеры на службе Республики Советов
Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов, 1917-1920 гг. / Отв. ред. В.И. Петров; АН СССР, Ин-т истории СССР. – М.: Наука, 1988
Кручинин А.С. Белое движение исторические портреты. – М.: Астрель, АСТ, 2006
Лехович Д.В. Белые против красных. – М.: Воскресенье, 1992
В.С. Мильбах «Политические репрессии командно-начальствующего состава. 1937-1938. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия» Пученков А. С. Тот самый Слащов… [Рец. на кн.: Ганин А. В. Белый генерал и красный военспец Яков Слащев-Крымский. М., 2021] // Новейшая история России. 2023. Т. 13, № 1. С. 219–231
Симонова Т. Возвращенцы. Репатриация в Советскую Россию до 1925 г. // Родина. 2009. № 4. С. 26 – 29
Р.Г. Тикиджьян исторические судьбы казаков реэмигрантов в Советской России 1920 – 1930 гг. (по материалам Дона и Кубани)
Туроверов Н.Н. Русская поэзия
Ходаков И.М. Русские в боях за Парагвай

Опубликовано: Мировое обозрение Источник