Антон Керсновский и возрождение германского милитаризма: пророчество с парижского чердака

Литературный подвиг: нужде и болезни вопреки

Когда речь заходит о военных историках эмиграции первой волны, то, как правило, сразу вспоминается А. А. Керсновский. Разумеется, он был далеко не единственным в Зарубежье, писавшим на военные и военно-исторические темы, но, пожалуй, самым ярким автором, во многом из-за эмоционального характера повествования, что и нашло отражение в его четырехтомной «Истории русской армии».



Она – литературный подвиг исследователя, учитывая стесненные условия, в которых приходилось ему жить и трудиться: зарабатывал гроши, обитал на чердаке, столом ему служил ящик. Об этом свидетельствовал сам Антон Антонович в одном из писем – я читал его еще в 1990-е, в бытность редактором Фонда литературы Русского Зарубежья «Ленинки». Увы, не все из наследия этого человека опубликовано и оцифровано до настоящего времени.

Другая характерная черта Керсновского, выделявшая его в среде писавших на военные темы эмигрантских авторов, – отсутствие профилирующего образования. Прослушанный в Сен-Сире курс его не заменил, хотя бесспорно обогатил знаниями. Кроме того, Антон Антонович не имел офицерского чина, что удивляло коллег – генерал-майора Б. А. Штейфона, например.

Впервые познакомившись со статьями Керсновского, он предположил, что их автор – офицер Генерального штаба. Такого же мнения придерживались и иностранные эксперты.

Однако при отсутствии военного образования боевой опыт у Антона Антоновича за плечами был – в тринадцать(!) лет вступил в Добровольческую армию, где заработал туберкулез, незадолго до завершения Второй мировой сведший его в могилу.

Болезнь была тогда неизлечимой, ее течение пронзительно описано Э. М. Ремарком в «Трех товарищах». Увы, средств для борьбы с недугом у историка-эмигранта оказалось крайне мало.

Литературное наследие Керсновского не исчерпывается четырехтомником. Писал он и аналитические статьи, на одной из которых я бы хотел остановиться. Называется она «Военные возможности», увидела свет в № 37 журнала Русского общевоинского союза (РОВС) «Часовой» за 1930 г. и посвящена решению Парижа вывести войска из Рейнской демилитаризованной зоны на пять лет раньше зафиксированного Версальским договором срока, став прологом ко Второй мировой, ибо развязывало руки Германии и демонстрировало политическую слабость Франции.

1871-й: рождение убийцы Европы

После Первой мировой своей стратегической целью Франция видела сохранение установленного в Версале статуса-кво на континенте. Однако детали стратегии, если сравнивать первое и второе предвоенные десятилетия, менялись, что отчасти связано с уходом сначала из политики, а потом из жизни в 1929-м Ж. Клемансо и маршала Ф. Фоша.


Политическая карьера первого началась в трагические дни крушения Второй империи. Замечу, чуть отклоняясь в сторону: судьба ее создателя Наполеона III напоминает Николая I. Оба – по-своему выдающиеся и недооцененные правители. Однако в исторической памяти соотечественников все положительные их деяния остались в тени Седана и Севастополя.

Ставший свидетелем рождения Германии в Зеркальном зале Версаля, Клемансо как никто другой понимал ее враждебность Франции, причем не сиюминутную, обусловленную конфликтом Наполеона III и Вильгельма I из-за вопроса о наследнике испанской короны.

Полагаю, и Клемансо, и Фош видели, если угодно, экзистенциальную враждебность Германии их родине.


Отныне ее тень нависла над Францией, да и над всей Европой, причем вне зависимости от установившейся в Берлине формы правления – Фош произнес знаменитое: «Это не мир, это перемирие на двадцать лет», когда Германия представляла собой демократическую Веймарскую республику.

Рожденной в Вестфале 1648 г. Европе объединенная Германия вынесла смертный приговор самим фактом появления. Да, войн после указанной даты хватало с лихвой, тем не менее сохранялся баланс сил и интересов сначала между Парижем и Веной, а с конца XVII в. к ним, отодвинув на периферию после трех англо-голландских войн Амстердам, присоединился Лондон. Еще ранее, после поражения когда-то непобедимых терций при Рокруа, выбыл Мадрид из разряда великих держав.

В XVIII столетии место протискиваемого в него Бурбонами Стокгольма занял Петербург. Справедливости ради – шведы, несмотря на таланты Густава II Адольфа, не тянули на статус равного игрока в концерте вершителей европейской политики. А вот Фридрих II сумел застолбить там место за Берлином, но до выхода на сцену двух гениев – О. фон Бисмарка и фельдмаршала Х. фон Мольтке Старшего – Пруссия не входила в число ведущих игроков на европейской шахматной доске.

Внезапное – никто не ожидал сравнительно быстрых побед пруссаков над австрийцами и французами – появление на карте Германской империи стало, на мой взгляд, сродни началу игры «третий лишний».

Второй рейх ломал и без того хрупкое равновесие на континенте и был на нем лишним государством, агрессивная политика которого детерминировалась тремя факторами: географией, демографией, экономикой.

Плюс, разветвленная сеть покрывших Европу, и в первую очередь Германию, железных дорог позволяла значительно быстрее, чем раньше, проводить мобилизацию и перебрасывать войска к границе, сокращая лаг времени на дипломатическое урегулирование конфликта.

Однако именно в силу специфики географии немцы в любом долгосрочном противостоянии с соседями неизбежно обречены на поражение – ни Великобритания с Францией, несмотря на исторически конфликтные отношения между собой, ни Польша с Россией, невзирая на их взаимную вражду, никогда не смирятся с сильной и единой Германией в центре Европы.

Речь, разумеется, не о сиюминутном, обусловленном конъюнктурой моменте, а именно о долгосрочной перспективе. Названные государства всегда будут давить Германию совокупными усилиями, если она окажется слишком сильна, а потом возвратятся к привычным ссорам между собой.

Недаром первый генсек НАТО лорд Г. Исмей говорил, что альянс нужен для того, чтобы держать Германию под Европой.

Словом, география неизбежно и провоцирует агрессию со стороны Германии, и детерминирует ее поражение, ибо немцы могут выигрывать сражения и даже войны, что они продемонстрировали в минувшем веке, но никогда – долгосрочные конфликты.

Рано или поздно евразийский Восток и англосаксонский Запад сокрушат Германию, когда та попытается обрести жизненное пространство, с одной стороны – в регионе вплоть до Урала, с другой – в Атлантике, путем перераспределения сфер влияния в богатых сырьевыми ресурсами регионах и на океанских и морских коммуникациях.

Последнее выдающиеся немецкие умы прекрасно понимали, например, Бисмарк с его «кошмаром коалиций» – фразой, обращенной к его другу графу П. А. Шувалову на Берлинском конгрессе, где «железный канцлер», вопреки декларируемому в школьных учебниках утверждению, действительно выполнял роль честного маклера. А что такое для немцев – дальновидных имею в виду – «кошмар коалиций»? Призрак обрекавшей на поражение войны на два фронта.

Вопреки естественной линии границ

Теперь же в контексте вышесказанного вернемся к статье. Уже в первых ее строках, за десять лет до 22 июня 1940 г. слышится вынесенный Керсновским приговор Третьей республике:


Рейнская зона мыслилась Парижем в 1918 г. как краеугольный камень безопасности страны. Впрочем, таковой она виделась французским политикам задолго до XX столетия. Еще Людовик XIV и А. Ришелье рассматривали левобережье Рейна естественной для королевства линией границ.


После Первой мировой Рейнская зона представляла собой фундамент не только военной безопасности Франции, но и ее экономического процветания:


Достаточно бросить взгляд на карту, дабы убедиться: ключ от Эльзаса и Лотарингии лежал на левобережье Рейна. Здесь нужно принимать во внимание следующее: даже несмотря на поражение в Первой мировой, германская промышленность серьезно не пострадала и продолжала превосходить французскую.

Плюс, Веймарская республика стояла впереди Франции по демографическим показателям: 75 млн против 40 млн. И это на фоне уже с XIX в. падения рождаемости в последней.

В Германии дело обстояло иначе. В ней, согласно приведенным А. А. Вершининым и Н. Н. Наумовым данным:


По большому счету Франция, если рассуждать в категориях геополитики, испытывала необходимость не в контроле над Рейнской зоной, а в присоединении данной территории, ограничивая ее на западе Мозелем, на северо-востоке Майнцем, на востоке западным берегом Рейна.

Концептуально об этом писал Фош:


В том же направлении рассуждал начальник французского Генерального штаба в 1920-1923 гг. генерал Э. Бюа, отметивший в дневнике 15 апреля 1919 г.:

Версаль: Британия против Франции

Почему Франция, вопреки логике ее геополитических интересов, не присоединила к себе Рейнскую область? Против выступила Великобритания, по-прежнему придерживавшаяся своей традиционной политики баланса сил в Европе. Вот только Германия априори его нарушала.

Тем не менее англичане, видимо, находили надетую на немцев в Версале узду достаточно крепкой и считали нужным сохранение Германии как сдерживающего фактора на пути доминирования Франции на континенте, равно как и рассматривали Веймарскую республику в качестве противовеса Советской России.

Возможно, Франции стоило идти напролом, даже не столько в плане ограничения вооружений Германии и сокращения ее армии, сколько присоединения Рейнской зоны. Будущее Третьей республики этого настоятельно требовало: от Парижа до германской границы порядка 400 км. Моторизация армии и очевидная уже на исходе Первой мировой роль авиации в будущей войне еще более сокращали это расстояние, что май – июнь 1940 г. и продемонстрировали.

И это при том, что, согласно приведенным А. А. Вершининым и Н. Н. Наумовой данным:



Соответственно, потеряй Франция этот регион – и войну на истощение она не вытягивала, даже несмотря на обширные колонии. С военной же точки зрения упущение уникальной в 1918 г. возможности присоединения Рейнской зоны навсегда оставляло Париж под угрозой германского удара.

Другой вопрос: имела ли Франция основания опасаться Германии в 1930 г.? Ответ Керсновского носит недвусмысленный характер:


Для понимания ценности приведенных строк следует отрешиться от постзнания и понять, что в 1930-м далеко не все эксперты и политики разделяли взгляд русского эмигранта. Многим Веймарская республика виделась вполне демократическим государством, а реваншистские настроения в нем представлялись уделом маргиналов.

Собственно, почему Керсновский в своих размышлениях заключает «доброй воли» в кавычки? Потому что выше приводит слова французского представителя на Рейне: судьба демилитаризованной зоны в объятиях доброй немецкой воли.

Это заявление выражено в русле тогдашней французской внешней политики. Ее проводником являлся А. Бриан, возглавлявший и МИД, и правительство. Именно по его инициативе были заключены Локарнские договоры 1925 г.


Благодаря им Германия перестала быть страной-изгоем в Европе, ее приняли в Лигу Наций, а возникающие на континенте конфликты Франция, Германия и Великобритания договорились решать путем диалога. Французские войска уходили из Рейнской области, Бриан получил Нобелевскую премию мира, который, как ему казалось, он обеспечил и свой стране, и Европе.

Нобелевская премия и неумолимая логика вещей

Керсновский же рассматривал произошедшее под иным углом зрения:


Полагаю, прочти эти строки Бриан, за пару лет до того заключивший еще и пакт с госсекретарем США Ф. Келлогом, только недоуменно пожал бы плечами: какой конфликт, когда война фактически вне закона?

В свою очередь немцы были на пути завершения игр в демократию, в 1925-м вновь легализовав ранее запрещенных штурмовиков СА и получив возможность заняться возрождением вооруженных сил, что началось до прихода нацистов к власти.

Да и что не начать-то, если уже в 1927-м французы, несмотря на протесты Фоша, фактически прекратили контроль за разоружением рейхсвера – Германию покинула межсоюзническая военная контрольная комиссия. Добрая воля…

В своей статье Керсновский писал, рассуждая о неизбежности, по его мнению, войны Германии против Франции, о том, что немцы



Разумеется, поняли это и наиболее дальновидные французы. В 1926 г. Фош направил правительству записку следующего содержания:

В тени германского милитаризма

Да, в контексте последовавших вскоре в Германии событий приведенные строки кажутся чем-то самоочевидным. Но подобный сценарий – милитаризация Германии и приход нацистов к власти в 1930-м – не виделся таковым ни Бриану, ни другому Нобелевскому лауреату Д. Чемберлену, подписавшему Локарнские договоры от имени Великобритании, ни Келлогу.


Собственно, мина была заложена ранее, о чем писал Керсновский:


Предвидением кажутся – хотя за ними стоит грамотный анализ – следующие строки Антона Антоновича из 1930 г.:


По поводу авиации наш соотечественник обращает внимание читателей на важную деталь:


Но, повторю, все это замечалось далеко не всеми. Контроль над Рейнской демилитаризованной зоной обеспечивал не только экономическое процветание Франции и служил реализации мечты гениального Ришелье, но и был сродни занесенному над шеей Германии мечу.


Увы, инициируя подписание Локарнских договоров, Бриан не разглядел из апартаментов Бурбонского дворца увиденное русским эмигрантом из парижского чердака: реинкарнацию германского милитаризма.

Использованная литература
Керсновский А. А. Военные возможности // Часовой. № 37. Париж 1930
Вершинин А. А., Наумова Н. Н. От триумфа к катастрофе: Военно-политическое поражение франции 1940 г. и его истоки. С-П. «Алетейя», 2022