От Третьей республики к Виши, или Франция глазами русских эмигрантов
Предвоенный Париж
Взгляд стороннего наблюдателя
В ряде недавних статей, посвященных комдиву А.А. Свечину и маршалу М.Н. Тухачевскому, говорилось о дискуссиях в военной элите РККА 1920–1930-х гг. относительно характера будущей войны.
В послевоенный же период в военно-научном сообществе одной из тем дискуссий стали причины поражения Франции в мае – июне 1940-го, что неудивительно: армия Третьей республики считалась сильнейшей в Европе, а следовательно – в мире. Ее разгром в течение нескольких недель вызвал по меньшей мере недоумение в военном сообществе ведущих мировых держав.
Причин называли множество: это и ригоризм с абсолютизацией опыта Первой мировой высшего комсостава, и отсталая военная доктрина, и неудачное стратегическое развертывание армии вкупе с допущенными в военном планировании ошибками.
Все эти проблемы в той или иной степени освещены, например, в замечательной статье историка А. А. Вершинина, опубликовавшего отчет комбрига Г. С. Иссерсона о его участии в полевой поездке французской Высшей военной школы в северо-восточную приграничную полосу в районе Арденн в июне 1936 г. Рекомендую также к прочтению книгу упомянутого автора, написанную совместно с Н. Н. Наумовой, «От триумфа к катастрофе. Военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки».
В данной статье речь пойдет о еще одной – психологической – причине крушения Третьей республики, отраженной в воспоминаниях русских эмигрантов первой волны. В материале больше говорить будут они. С моей стороны – только небольшие комментарии и пояснения. Разумеется, здесь представлены размышления только части эмигрантов, но одних из самых ярких представителей Русского зарубежья.
Почему их? Потому что я считаю, что были правы создатели школы «Анналов», делавшие акцент на истории повседневности. Ведь можно изучать прошлое, скажем, Великой Отечественной по мемуарам полководцев, нередко ангажированных, когда реальная картина событий приносится в жертву конъюнктурным соображениям. А можно обратиться к письмам солдат, предназначенным не для печати, в которых отражаются события войны под другим ракурсом.
Взгляд наших соотечественников-эмигрантов в каком-то смысле эти письма и представляет – они просто наблюдали со стороны французское общество накануне потрясений и в их дни без цели оправдать его или осудить. Некоторые эмигранты сопоставляли увиденное во Франции с пережитым в Германии. А поскольку я обращаюсь к воспоминаниям писателей, то их наблюдения особенно интересны.
О лысых и веселых
Итак, начнем с любопытной психологической зарисовки, оставленной митрополитом Вениамином Федченковым, в Русской Армии генерал-лейтенанта барона П.Н. Врангеля возглавлявшим военное духовенство.
Интересная деталь о самом митрополите. Когда находившийся в Константинополе барон получил в апреле 1920-го предложение от собранного по приказу главкома Вооруженных сил Юга России генерал-лейтенанта А. И. Деникина Военного совета возглавить армию, то, по прибытии в Крым, отправился прежде всего к владыке с просьбой дать ответ на вопрос: принимать командование или нет?
Митрополит Вениамин (Федченков)
Белое дело после поражения армий адмирала А. В. Колчака и гибели его самого, равно как и с отступлением ВСЮР от Орла к Новороссийску и последующей, полной душераздирающих сцен, эвакуации, казалось проигранным. И только после положительного ответа барон встал во главе армии.
В ноябре 1920 г. владыка эвакуировался вместе с врангелевскими войсками и в эмиграции посетил многие страны, включая Францию, оставив следующие впечатления о ней:
Прирост населения во Франции всё больше уменьшается, потому страна нуждается в притоке эмигрантов. Указывалось также и на упадок земледельческих ферм: тяжелый сельский труд стал неприятен французам. Легкая, веселая жизнь в шумных городах тянет их из деревень в центры; фермы иногда забрасывались. Всё это носило признаки начавшегося ослабления и вырождения народа. Не напрасно же французов в театрах выводят нередко лысыми. Я лично тоже отмечал у них относительно больший процент лысых, чем у немцев, американцев или русских, не говоря уже о неграх, где совсем их нет.
Про лысых, равно как наблюдение о перспективах необходимости притока мигрантов, особенно интересно. Но главное: французы веселы и совершенно не воинственны. Нет в их повседневной культуре маршей и свойственных немецкому обществу, по меньшей мере 1930-х, милитаризированных настроений.
Здесь уместно вспомнить: бытие определяет сознание. Униженное Версалем бытие немцев и определило реваншистские настроения в части их общества, что сделало возможным приход Гитлера к власти. Ниже, обратившись к воспоминаниям писателя Бориса Зайцева, я приведу пример такой обывательской поддержки.
На фоне же наблюдений митрополита Вениамина не удивительны строки из дневника – уже периода оккупации – жены генерала Деникина Ксении Ивановны. Запись от 15 июля 1943 года:
Вчера был национальный праздник, было объявлено в газетах считать 14 июля днем праздничным, но никаких демонстраций и проявлений не разрешается. Лондон по радио просил всех французов в знак протеста против завоевателя выйти гулять на главную улицу или площадь. Не знаю, как было в Париже и больших городах, получилась ли демонстрация, но у нас тут единственных два французских патриота, которые принарядились и выгуливали четверть часа по главной площади вокруг церкви, – это были мой муж и я.
Я далек от упрека в адрес французов в отсутствии смелости – о ней, например, свидетельствуют воспоминания М. Дрюона «Последняя бригада» и Р. Гари «Обещание на рассвете».
Подбитые французские танки: немые свидетели храбрости французских солдат, и не их вина, что ни правительство, ни часть общества не хотели сражаться
Но, рискну предположить, большинство французов дорожило уютом и спокойной жизнью. И они, может, и не видели необходимости в подобного рода шествиях, раздражающих оккупационные власти и нарушающих мирное течение их размеренного быта.
Да и англичане после Дюнкерка, когда на произвол судьбы ими была брошена часть прикрывавших эвакуацию французских войск, и операции «Катапульта» вряд ли воспринимались как союзники.
В этой связи на память приходят воспоминания американцев, в ноябре 1942 г. высадившихся (операция «Факел») в Алжире и с удивлением обнаруживших в домах французов портреты маршала Ф. Петена, к которому, замечу, и по сей день в Пятой республике неоднозначное отношение.
Армия? Никакой армии нет
А вот размышления оказавшегося под немецкой оккупацией — правда, недолго — писателя Михаила Осоргина, очень, на мой взгляд, тонкого наблюдателя бытовых картин из французской жизни.
Летом 1940 г., спасаясь от наступавших немецких войск, семья Осоргиных перебралась в городок Шабри, после перемирия вошедший в вишистскую Францию.
Познакомимся с впечатлениями Михаила Андреевича:
Среди беженцев, залетевших в наш перенаселенный барак, есть и мимолетные. Один из них добрался сюда на велосипеде из Парижа, занятого двумя днями позже нашего отъезда. Тринадцать раз в пути он попал под обстрел бомбами и пулеметным огнем. Наше местечко показалось ему тихим уютом – он прожил здесь сутки. Как тысячи ему подобных военнообязанных специалистов, он получил приказ найти свой эвакуированный из Парижа завод. «Эвакуированный» – это значит внезапно исчезнувший и рассыпавшийся. Где военная промышленность Франции? Где ее армия?
«Внезапно» исчезнувший завод и риторические вопросы Осоргина… Сравните с эвакуацией и заблаговременной к ней подготовкой в Советском Союзе. Причем первый шаг начался с реализации плана ГОЭЛРО, то есть закладывания энергетического фундамента страны – и не только в западных ее регионах, – без которого передислокация крупных промышленных объектов и создание инфраструктуры для рабочих в кратчайшие сроки не представлялась возможной. Да и сама подготовка к эвакуации проводилась при более неблагоприятных, в сравнении с Францией, условиях.
Во избежание возможной критики: разумеется, я не говорю, что ГОЭРЛО — начавшаяся с начала 1920-х подготовка к эвакуации, но это тот фундамент, без которого масштабный ее характер с последующим налаживанием выпуска предприятиями военной продукции в кратчайший срок был бы невозможен.
Кроме того, и общество, и власть в СССР были пропитаны оборонческими настроениями, особенно с началом индустриализации, чего не скажешь о французах, считавших достаточным просто отгородиться от Германии дорогостоящей линией Мажино.
М.А. Осоргин
Еще из Осоргина:
Проездом откуда-то куда-то у нас провел часа два французский солдат, родом русский, с товарищем — марокканцем. Его часть распалась, оставшимся дан приказ: уходите как хотите и как можете, своими средствами; сбор там-то. Было ли это «отступлением армии» или простым дезертирством отдельных солдат? «Армия? Никакой армии нет! Как мы можем драться? Голыми руками? Мы бессильны против бронированных отрядов. И нам нечего есть. Война кончена. Сегодня в ночь подписано перемирие». Он заблуждался; перемирие было подписано только неделю спустя. Не все ли равно? Для него и для еще многих (но не всех!) война была окончена.
Обратите внимание, в словах солдата нет паники, скорее апатия в отношении войны. Зачем всё это? И даже неважно: подписано перемирие или нет, хотя, справедливости ради, часть французских войск сражалась до 22 июня 1940 г., а итальянцам вообще нанесли существенные потери и, если бы не Компьенское перемирие, одержали бы над ними победу.
Размышляя над подобными встречами, Осоргин задавался вопросом:
Чего хотят французы, народ? Ответ прост и несомненен: мира, только мира! Какой угодно ценой!
Лики вишистской Франции; как видно, отношение к Петену было далеко неоднозначным
Вот Петен и предложил цену, и многие французы ее приняли – оттого и портреты маршала висели в домах, причем не только французской Африки, но и метрополии.
Обреченность Третьей республики
Осоргин уверен: в те весенне-летние дни 1940-го Третья республика была обречена на поражение. Почему? Потому что, по точному замечанию писателя:
Французская армия – временно снабженный оружием народ; германская армия – германский народ в его естественном виде, в постоянстве его динамизма. Это значит, что борьба была немыслима, и нет надобности выискивать частные ошибки.
В следующих строках Осоргин дал объяснение столь пессимистичным со своей стороны настроениям:
К вечеру первого же дня оккупации мы поняли, что такое германская армия и почему Франция должна была проиграть войну. Нужно быть справедливыми даже к врагу, нужно отдавать ему должное. Завтра досужие люди начнут выискивать причины несчастия во внутреннем строе побежденной Франции, докапываться до подлинных и мнимых предательств, сводя одновременно давние личные счеты. Это тоже неизбежность. Сегодня мы только наблюдатели. И мы не без любопытства смотрим на снующие мимо окон отряды оловянных солдатиков. Когда по дороге идет один германский солдат, вы слышите равномерный «печатающий» шаг; когда идут сто солдат – тот же шаг слышен в сто раз громче. Это не дисциплина, а природа. В единый такт стучат копыта германских лошадей, в единый поворот крутятся колеса велосипедов, мотоциклов, автомобилей, танков. Два-три часа спустя после оккупации этот порядок уже был установлен: расклеены афиши, установлена патрульная служба, заняты все стратегические пункты, восстановлена местная администрация, расквартированы военные части. На следующий день вся местность покрылась сетью полевых телефонов.
По прочтении этих строк мне вспомнились другие – из знаменитой книги У. Ширера «Взлет и падение Третьего рейха». Правда, речь в ней шла о сравнении немцев не с французами, а с англичанами, но нас в данном случае интересуют именно первые.
Повествование о всё тех же трагических для Франции, Голландии и Бельгии событиях мая 1940 г.:
На дороге между Ахеном и Брюсселем я встречал немецких солдат, бронзовых от загара, хорошо сложенных и закаленных благодаря тому, что в юности они много времени проводили на солнце и хорошо питались. Я сравнивал их с первыми английскими военнопленными – сутулыми, бледными, со впалой грудью и плохими зубами.
Б.К. Зайцев
И вот еще наблюдение упомянутого писателя Бориса Зайцева, в 1962 г. номинированного на Нобелевскую премию. Путешествуя по межвоенной Франции, он посетил Ниццу. Среди его соседей по отелю были и немцы:
Одна из немок наших, гитлеровка (так в тексте – И.Х.), утверждала, что Германия спасена. К удивлению нашему, и подруга ее, жена изгнанного социалиста, была того же мнения, хотя и оказалась эмигранткой и разделяла взгляды мужа. «Конечно, нам с мужем очень тяжело, но если бы не было событий, то наша страна была бы теперь в том же состоянии, что ваша».
То есть немцев, испытывавших реваншистские настроения, никто не принуждал к упорядочению и милитаризации общественной жизни. Они – внутреннее побуждение породившего Гитлера немецкого общества.
Дряхлый чаровник мира
А вот как отразил в своих воспоминаниях писатель Роман Гуль свой приезд в Париж – приезд, к слову, вынужденный: в нацистской Германии он некоторое время провел в концлагере «Ораниенбург»:
Я совсем забыл даже, что где-то существует еще вот такая беспечная жизнь, с множеством дешевеньких колец на пальцах, с лакированными женскими ногтями, веселенькими галстуками, с затопляющей рекламной пестротой алкоголей. От этого отдохновенного, легковейного воздуха я отвык.
Быть может, у кого-то из читателей возникнет вопрос:
И что здесь такого, разве в Германии не было таких улыбок и галстуков?
В той беззаботной мере, в какой они были присущи французам, видимо, нет, во всяком случае, Гуль писал:
В Германии я ничего подобного не видел.
Притом что писатель прожил в Германии тринадцать лет, но, говоря о переезде во Францию, отмечал:
От этого отдохновенного, легковейного воздуха я отвык. А тут и от лукавого аббата, и от темноглазой девушки, и от напевающего старичка, и от дамы с расфранченными детьми, от всех французов, от всей Франции веет наслаждением жизнью.
Ниже Гуль писал если и не о деградации Франции, то о ее упадке. Сравните приведенные далее строки с рассуждениями митрополита Вениамина о французах и размышлениями Осоргина о впечатлившем его немецком порядке:
Но, Боже мой, как заброшены эти седые улички, как грязны тупички, как нечистоплотен, сален великий город, какими дряхлыми проулками везет меня неизвестный француз, зарабатывающий на жизнь искусством шофера. На тротуарах из железных коробок вывален вонючий мусор, в стоках мостовой, как живые, распластались грязные тряпки, волнуемые водой; и из-под открытых общественных уборных по мостовой текут ручьи. О, Париж! Вот он, дряхлый чаровник мира! Как же ты грязен, старичок, пока тебя еще не побрили и не сделали утреннего туалета.
И все же Париж прекрасен и беззаботен в глазах Гуля:
Я иду к Люксембургскому саду. Все французы кажутся мне неживыми, ускользающими, движущимися сквозь затуманенный бинокль. Они весело обедают на открытых верандах ресторанов и кабачков, они смеются; едят со смаком устрицы, сыр, виноград, пьют вино. Я давно отвык и от этого обилия яств, и от этого пиршественного веселья, для которого, вероятно, нужнее всего душевное спокойствие. О, у них его, до зависти, сколько угодно!
Эта цитата к нашей теме имеет прямое отношение, ибо далее Роман Борисович отмечал:
Правда, мне чудится и иное, но это за мной, вероятно, идет тревожная тень Германии: а не опасно ли так уж ублажаться устрицами, вином, мясом, салатами и время ли так уж подолгу сидеть на этих чудесных, располагающих к лени и разговорам верандах кофеен? Ведь рядом, в Германии, встали беспощадные мифы ХХ века, там сейчас презирают и отдохновение, и свободу, и праздность, и изнеживающее обилие яств. Там едят грубо, работают без роздыха, создавая выносливых новых людей, которые будут безжалостны, если им придется разрушить с воздуха этот хрупкий Париж и всю эту наслаждающуюся Францию, не могущую оторваться от хорошо приснившегося сна.
Набирающаяся сил и работающая без роздыха, жаждущая реванша Германия под боком, а французы беззаботно веселятся. Последние строки в приведённой цитате звучат приговором Третьей республике.
Р.Б. Гуль
Но, может быть, Гуль преувеличил расслабленность французов? Для какой-то части общества – да. Но, опять же, эта часть общества – профессиональные военные, причем не в высших эшелонах армии, тот же полковник Ш. де Голль перед войной был всего лишь командиром танкового полка.
А так в целом французы и вправду не могли оторваться от хорошего сна. И строки из воспоминаний о Франции писателя и журналиста Льва Любимова подтверждают вывод Гуля:
Для французского буржуа самое приятное время – послеобеденное. Он отведал тонко приготовленных блюд, выпил хорошего вина и благодушествует. Подавайте ему теперь сплетни из «высших сфер», анекдоты о «всем Париже». Французский буржуа радовался всем этим «сладостям», принимая без оговорок ура-патриотическую трескотню и голословное утверждение, что универсальное превосходство Франции – аксиома и, значит, не требует доказательства. Почему так? А потому, что при этом все вопросы до крайности упрощались, можно было не задумываться над судьбами мира, и будущее рисовалось в самом розовом свете.
Перед черной дырой
И всё это на фоне надвигающейся угрозы, которую французские обыватели в массе своей предпочитали не замечать и не рассматривали «патриотическую трескотню» под критическим углом зрения.
Любимов, подробно описывая быт французских буржуа, подытоживал:
Я поселился в Париже и прожил там многие годы как раз в тот период, когда самодовольство буржуа достигло, пожалуй, своего апогея. Чем больше туч собиралось над Францией, чем уязвимее становилось ее положение в мире, тем пышнее росло это самодовольство. Между двумя мировыми войнами французский буржуа предавался забвению в удовольствиях и самообольщении.
В.С. Яновский
Дополню приведенные размышления строками из мемуаров писателя Василия Яновского:
Оглядывая мысленно эту залу в зеркалах, ярко освещенную и в то же время мглистую от табачного дыма, сотрясаемого смехом, возгласами и стуком бильярдных шаров, созерцая всё это теперь, я поражаюсь, до чего ясно кругом проступали уже черты всеобщей обреченности. Мы часто хвалились умом, талантом, даром, но что земля уходит у нас из-под ног, Париж, Франция, Европа обваливаются в черную дыру – этого мы не желали разглядеть!
Нежелание пробуждаться от констатированного Гулем сна, отказываться от привычных наслаждений, столь ярко описанных Любимовым, происходило, по тонкому замечанию Яновского, на фоне обвала в черную дыру.
Даже катастрофа лета 1940-го в глазах французов выглядела иначе, нежели трагедия разгрома в других странах. Яновский вспоминал о бегстве на юг Франции:
Эти недели, несмотря на все лишения, остались в памяти многих из нас как лучшая пора отпуска, каникул, освобождения от городского плена. Закусывая у фонтана галло-римской эпохи, попивая теплое винцо в обществе находчивых и понятливых южан, нетрудно было еще благословлять юг, Францию, жизнь! Но людей, вынужденных проходить через такого рода испытания в Польше, Бельгии или Маньчжурии, я воистину жалею.
Дороги Франции, 1940 год
На мой взгляд, при таких зарисовках, при том психологическом климате в Третьей республике ждать от французов подготовки к современной войне моторов было бы наивно, и их спокойная реакция на Компьенское перемирие 22 июня 1940 года выглядит закономерной.
Использованная литература
Вениамин (Федченков) На рубеже двух эпох. – М.: Правило веры, 2004
Гуль Р.Б. Я унес Россию. Том II. Россия во Франции. – М., В.: Директ-Медиа, 2019
Зайцев Б.К. Отблески Вечного. Неизвестные рассказы, эссе, воспоминания, интервью. СПб.: ОО О «Издательство «Росток», 2018
Лехович Д.В. Белые против красных. – М.: Воскресенье, 1992
Осоргин М.А. В Тихом местечке Франции. Письма о незначительном. – М.: «Интелвак», 2005
Ширер У. «Взлет и падение Третьего рейха». – М.: Астрель, 2012
Яновский В.С. Поля Елисейские. N.Y., «Серебряный век», 1983
Опубликовано: Мировое обозрение Источник
