21 июня. Сталин. Дилемма принятия решения

Вечером 21 июня 1941 года в Кремле еще не знали, что до начала войны остаются считанные часы. Несмотря на поток тревожных разведданных, высшее советское руководство продолжало обсуждать рутинные хозяйственные вопросы, а нарком обороны Семен Тимошенко даже отправил своего заместителя в Ленинград с вечерним поездом. Решающий сигнал к действию прозвучал лишь глубокой ночью, когда времени на приведение многомиллионной армии в полную боевую готовность уже практически не оставалось.

Последние мирные часы: нерешительность в Кремле

Весь день 21 июня в Политбюро и Совнаркоме рассматривались сугубо мирные вопросы: от планов по производству сельхозтехники до испытаний новых видов вооружения. Ничто не указывало на ожидание скорого вторжения. Даже нарком обороны Тимошенко, получив очередное тревожное донесение от разведчика в немецком посольстве в Берлине, не отменил командировку своего заместителя Кирилла Мерецкова в Ленинград вечерним поездом «Красная стрела».

Роковое сообщение и Директива №1

Ситуация изменилась после 20:00, когда Иосифу Сталину доложили экстренное сообщение от агента «Корсиканца» (Герберта Кегеля). Источник в германском посольстве сообщал, что сотрудники начали уничтожать секретные документы, а война может начаться в ближайшие 48 часов. Это заставило вождя срочно собрать совещание с участием Тимошенко, Георгия Жукова и Семена Буденного.

Итогом стало решение о подготовке знаменитой Директивы №1, которую начали рассылать в западные округа только около полуночи. В документе войскам предписывалось скрытно занять огневые точки укрепрайонов, рассредоточить авиацию и привести все части в боевую готовность. Однако ключевая фраза «в течение 22–23 июня возможно внезапное нападение» была сформулирована осторожно, с оговоркой о возможных «провокационных действиях». Ни о выдвижении войск по планам прикрытия к границе, ни о полномасштабной мобилизации речи не шло.

Нервная ночь в штабах: между приказом и реальностью

Пока в Москве готовили директиву, нарком Тимошенко около 22:40 начал лично обзванивать командующих округами. Судя по воспоминаниям современников, в этих разговорах он лишь в общих чертах предупреждал о возможных провокациях и необходимости «быть наготове», не раскрывая конкретики готовящегося письменного приказа.

В штабах царила неразбериха. Командующий 8-й армией Прибалтийского округа получил от начальника штаба фронта «категорическое» распоряжение… отвести войска от границы к рассвету, чтобы не спровоцировать немцев. В Московском округе ПВО повышение готовности сочли подготовкой к плановым учениям. На многих участках границы командиры, докладывавшие о явном шуме моторов и движении немецких войск, получали из штабов округов строгие указания «не поддаваться на провокации» и ни в коем случае не открывать огонь первыми.

Ключевой проблемой стало катастрофическое запаздывание. Директива №1 начала поступать в штабы западных округов уже после полуночи, на ее расшифровку и доведение до частей ушли драгоценные часы. Многие соединения получили приказ, когда немецкая авиация уже бомбила их аэродромы, а артиллерия вела огонь по позициям. Советское военно-политическое руководство, ожидавшее, что война начнется с традиционного периода приграничных стычек, не сумело адекватно оценить масштаб и стратегию блицкрига.

Планируя оборону, Генштаб Красной Армии исходил из устаревшего опыта начала войн прошлого. Предполагалось, что даже после нападения у страны будет несколько недель на мобилизацию и развертывание основных сил. Германское командование сделало ставку на прямо противоположное – на внезапный ввод в сражение всех заранее сосредоточенных у границы ударных группировок, прежде всего танковых. Эта роковая ошибка в оценке замысла противника, усугубленная запоздалым и нерешительным приведением войск в готовность в последнюю мирную ночь, предопределила катастрофическое начало войны для СССР.