Даурский рыцарь против Смуты

В истории Гражданской войны фигура барона Романа Фёдоровича фон Унгерн-Штернберга остаётся одной из самых загадочных и противоречивых. Его путь от блестящего офицера Императорской армии до «белого диктатора» Монголии был предопределён уроками, которые он вынес из горнила Первой мировой и хаоса 1917 года. Анализ его ранней военной карьеры позволяет понять истоки той железной доктрины, которую он позднее беспощадно воплощал в своей Азиатской конной дивизии.

Фронтовой рыцарь: становление командира

Вступив в войну сотником 34-го Донского казачьего полка, Унгерн-Штернберг быстро зарекомендовал себя как образцовый офицер. Его храбрость, проявленная в боях в Галиции, была отмечена орденом Святого Георгия IV степени — наградой, которую он ценил выше всех других. Но не только личная отвага определяла его стиль. Современники отмечали феноменальную заботу барона о подчинённых: его сотня всегда была лучше обмундирована и накормлена, а раненых бойцов он никогда не бросал на поле боя. Эта репутация «отца-командира» сохранилась за ним на долгие годы, контрастируя с позднейшим образом жестокого военачальника.

Тактика лихой атаки и пренебрежение к опасности

Позиционная война тяготила деятельную натуру Унгерна. Его перевод в 1915 году в «Конный отряд особой важности» — элитное диверсионное подразделение — стал поворотным моментом. Именно здесь, командуя эскадроном бок о бок с будущими известными командирами, он отточил свою фирменную манеру ведения боя: лихую атаку на превосходящего противника, ставку на внезапность и железную волю, способную, по его убеждению, компенсировать любые неблагоприятные обстоятельства. Его девиз, озвученный позднее на допросе: «Всё можно сделать — была бы энергия», — идеально отражал этот подход.

Первая попытка спасти армию: эксперимент с инородческими частями

Весной 1917 года, оказавшись на разваливающемся Кавказском фронте, Унгерн вместе с будущим атаманом Г. М. Семёновым предпринял первую попытку противостоять революционному разложению. Он активно занялся формированием добровольческих дружин из айсоров-ассирийцев — христианского народа, подвергавшегося геноциду со стороны турок. Этот опыт оказался для него крайне ценным. Унгерн пришёл к выводу, что инородцы, в силу патриархального уклада жизни, менее восприимчивы к социалистической агитации и сохраняют верность авторитетному военному вождю. Этот принцип ляжет в основу формирования его будущей дивизии.

Жёсткие выводы из всеобщего разложения

Крах фронта сформировал у барона жёсткую и бескомпромиссную философию. Он видел, как офицерский корпус, по его мнению, предал присягу царю, проявив безволие. Отсюда родилось его презрительно-суровое отношение к офицерам в Гражданскую войну, которых он считал обязанными искупить вину кровью. При этом простонародье — солдаты и казаки — в его глазах были скорее жертвами, а не предателями, что объясняло двойственность его обращения: жестокость к одним и патернализм к другим.

Провал Корниловского выступления, в котором Унгерн участвовал, лишь укрепил его в мысли о фатальной слабости либерального пути, избранного февралистами. Он считал, что против мессианской идеи большевиков можно выставить только столь же сильную, сакральную и традиционную альтернативу, основанную на вере, дисциплине и авторитете единоличного вождя. Эти взгляды, выкованные в огне мировой войны и революции, он вскоре попытается реализовать в безнадёжной борьбе в степях Азии, создав собственное милитаристское квази-государство с культом монархии и средневековым кодексом чести.