Когда началась Вторая мировая

В предрассветных сумерках едва проступали очертания пятнадцати боевых машин — пятнадцати современных танков. Позади остался тяжелый ночной марш, а впереди их ждала укрепленная линия обороны противника. Что ожидало там советскую танковую роту? Для бронированных машин эти 26 километров не составили проблемы, но как быть с пехотой? Не выбились ли из сил солдаты, успеют ли они за танками? Насколько точны были данные разведки? Успел ли враг создать на захваченном рубеже новые огневые точки? Ответы на эти вопросы должны были проясниться уже через несколько часов.

Настал решающий момент. С ревом запустились моторы, и танки под командованием капитана Армана устремились в атаку.

Поль Матиссович Арман не был французом по происхождению. Он родился в Латвии, но несколько лет юности провел во Франции, где и получил свои первые документы, что объясняло его необычное для советского командира имя. До начала войны он командовал танковым батальоном под Бобруйском.

Как выяснилось, у противника не оказалось серьезных противотанковых средств, и лишь пулеметные очереди бессильно барабанили по броне. Следуя уставу, где пулемет назван злейшим врагом пехоты, танкисты подавили обнаруженные огневые точки огнем и гусеницами. Пехота действительно отстала, но задерживаться было нельзя — противник мог подтянуть авиацию или артиллерию. Отступать? Капитан Арман принимал решения быстро. С его командирской машины замелькали сигнальные флажки: «Делай как я». Танки рванули вперед. Вот и окраина городка. Никто не ожидал здесь советского рейда, да и по данным разведки вражеских сил в поселении не было. Боевые машины неслись с открытыми люками, и в головной находился сам Арман.

Внезапно из-за угла выбежал итальянский офицер, размахивая руками и что-то крича. «Принял за своих», — мгновенно сообразил Арман. Люки захлопнулись. Фашистскому мотопехотному батальону не повезло. По мостовой летели колеса и обломки грузовиков, уцелевшие солдаты в панике искали укрытия за каменными оградами. Однако опомнившись, враги начали сопротивляться — полетели бутылки с зажигательной смесью, на крыши стали втаскивать уцелевшие орудия. Командир прекрасно понимал: в городских условиях одни танки долго не продержатся, их быстро подожгут. Принимается новое решение — идти дальше. Танки пронеслись сквозь городок, сметая на окраине две артиллерийские батареи.

А впереди уже ждали итальянские танки. Короткая дуэль — и три машины загорелись, остальные пять предпочли отступить. Стрельба врага нашим танкам вреда не нанесла.

Дальнейшие действия в глубоком тылу противника были сопряжены с большим риском, к тому же заканчивался боекомплект. Рота вновь прорвала линию фронта, на этот раз двигаясь в обратном направлении.

Пехота за весь день так и не смогла прорвать оборону противника. После ухода танков ожили уцелевшие пулеметы, налетела вражеская авиация... Наступление не увенчалось успехом. И хотя у самого Армана были основания для гордости... что доложить командиру?

Однако комбриг Кривошеин не был расстроен. Ситуация оказалась не такой уж плохой. Танки сохранились, потери были невелики, а главное — наступление фашистов удалось остановить. Кроме того, полковник Воронов доложил об успехе на вспомогательном направлении — были заняты две ключевые железнодорожные станции.

В угольно-черном небе ярко горели звезды. Скончался от тяжелых ран башенный стрелок — он вылезал под огнем, чтобы перерезать телефонные провода. В темноте лязгало железо, мелькали тени от переносных ламп — это техники спешно ремонтировали боевые машины.

Подходил к концу день 29 октября 1936 года.

Да, вы не ослышались. Это не опечатка. Действие происходит в октябре 1936 года, а место — городок Сесенья к юго-западу от Мадрида. Сегодня это название мало о чем говорит, но в те дни оно имело огромное значение.

Сколько раз начиналась Вторая мировая?

Мы живем в странное время. Люди, реализующие самые сокровенные мечты Гитлера, награждают друг друга медалями «за борьбу с фашизмом». Следовало бы уточнить — «за борьбу вместе с фашизмом». Но это так, к слову.

В европейской историографии принято считать началом Второй мировой войны нападение Германии на Польшу 1 сентября 1939 года. Однако китайцы (а это не просто одна из наций, это четверть человечества) ведут отсчет с так называемого «инцидента на мосту Лугоуцяо» 7 июля 1937 года, когда началась открытая агрессия Японии против Китая. И их позиция имеет право на существование: капитуляцию во Второй мировой Япония подписала в том числе и перед Китаем, отдельной капитуляции не было, значит, не было и отдельной войны.

Американцы же практически официально считают точкой отсчета нападение на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года — и действительно, лишь с этого момента, в их понимании, европейский и азиатский конфликты слились в единую мировую войну. В этом подходе также есть своя логика.

Но чтобы определить точную дату начала войны, необходимо понять, кто ее вел и каковы были ее глубинные причины.

Кто же воевал?

В чем заключался истинный смысл той войны? Почему в одной коалиции оказывались столь разные народы, почему одна и та же страна могла выступать то в роли агрессора, то в роли жертвы, то в роли борца за справедливость в столь бескомпромиссном противостоянии? Бескомпромиссном в прямом смысле слова — не так уж много войн заканчивается полным уничтожением военно-экономического потенциала и политической элиты одной из сторон.

Я не стану приводить здесь пространных объяснений, для этого не место и не время. Но для меня очевидно: в основе лежала схватка двух идеологий, причем идеологий предельно простых. Первая: люди созданы равными. Вторая: люди не созданы равными. Из второй идеологии вытекало спорное следствие: если люди не равны, то одни по праву рождения могут быть выше других, и «высшие» вправе решать свои проблемы за счет «низших».

Кто были главными носителями первой и второй идеологий, пусть догадается уважаемый читатель.

Сложность в том, что люди далеко не всегда отдают себе отчет, какую именно идеологию они исповедуют. Так, отцы-основатели США, вписав в Конституцию прекрасные слова о равенстве, сами были рабовладельцами. В их понимании, чернокожие попросту не были полноценными людьми! Поэтому некоторые страны не сразу определились, к какому лагерю им принадлежать.

Так называемая «антигитлеровская коалиция» была чрезвычайно разнородным объединением. Многие присоединились к ней, скажем прямо, не сразу и под давлением обстоятельств — то из-за прямой угрозы, то под влиянием сильных держав, а то и «получив по морде» за поддержку Гитлера, как, например, Румыния. Некоторые, будучи идеологически близки к нему и даже участвуя в его акциях (как довоенная Польша), позже по воле случая сами оказались в разряде «низших». И лишь одно государство — СССР — вело борьбу против фашистского блока практически с момента его зарождения и до полного разгрома, почти девять лет.

«Фашистский» блок, напротив, был куда более определенным. Прежде всего потому, что имел совершенно четкую идеологическую основу. Любая националистическая группировка в любой стране была его естественным союзником, если только считала свою нацию «высшей» и если эта нация не оказывалась «лишней» в геополитической колоде АНТИКОМИНТЕРНОВСКОГО ПАКТА. Наименование «фашистский» — не совсем точный идеологический ярлык. Взятые в плен немцы, к примеру, искренне удивлялись, когда их так называли. Само название этой организации, война с которой залила кровью целые континенты, отражает ее суть. А сутью была борьба не столько против Коминтерна, сколько против сообщества людей, не делящих других по национальному признаку.

Национализм — не всегда плохо. Если страна в той или иной форме угнетается другими государствами или иностранными организациями, освободительное движение часто носит националистический характер. Мудрец Сунь Ятсен считал национализм единственным лекарством, способным пробудить Китай от наркотического сна, в который его погрузили западные державы, в первую очередь Англия, и во многом оказался прав.

И интернационализм бывает разный. Правящие круги Запада в те годы не были зашорены национализмом — капитал не имеет национальности. Но их интернационализм правильнее называть космополитизмом, разницу объяснять, пожалуй, не стоит.

Поэтому сутью того этапа мировой истории, который именуется Второй мировой войной, является противоборство не двух империалистических группировок, как в Первую мировую, а Советского Союза с одной стороны и блока Германии, Италии и Японии с другой, как наиболее полных выразителей двух противоположных идеологий. Уже позже к Советскому Союзу, на разных этапах его борьбы, присоединились националисты угнетенных наций и спохватившиеся космополиты.

Следовательно, началом Второй мировой войны правильнее считать первое столкновение регулярных частей основных противоборствующих сторон или соответствующее официальное заявление хотя бы одной из них. Так когда же произошло прямое военное столкновение Союза и держав Антикоминтерновского пакта (изначально носившего название «ось Берлин-Рим»), то есть фактическое начало войны?

Почему мы не отметили юбилей

Автор — не профессиональный историк. Статья задумывалась достаточно давно, к 70-летию описываемых событий, но юбилей прошел незамеченным. Нужная литература попала в руки слишком поздно, да и работа с ней оказалась непростой.

Вот характерный пример: описание боя, приведенное в начале статьи. В газетах того времени и в более поздних мемуарах об этом бое сообщалось, но советская танковая рота именовалась испанской или республиканской. Хотя фамилию командира можно было печатать — чем не иностранец?

Уровень конспирации был таков, что даже в воспоминаниях о знаменитых воздушных боях 4 ноября 1936 года, опубликованных спустя много лет, советские летчики-истребители пишут, что оказали помощь «республиканским» бомбардировщикам, а штурман одного из этих бомбардировщиков Кузьма Деменчук тепло отзывается о «правительственных» истребителях, пришедших на выручку.

Так почему же итальянские дивизии и германские авиаэскадры воевали открыто, а советские батальоны и эскадрильи изображали из себя испанцев или даже, упаси боже, наемников? Причина — в лицемерной позиции западных стран. Следуя тактике уличной шпаны, они «разнимали» дерущихся, хватая за руки лишь одну сторону. Законное, демократически избранное правительство Испании было официально поставлено ими на одну доску с мятежниками, лишено права и на закупки оружия, и на помощь друзей. За этим ревностно следил «комитет по невмешательству» во главе с лордом Плимутом (не путать с «комиссией по Боснии» лорда Оуэна).

Сражаясь за выживание мирового сообщества, мы вынуждены были нарушать «законы», навязанные этим самым сообществом.

Правда, благодаря присущему Западу лицемерию, можно было, просто «соблюдая приличия», выглядеть в его глазах несколько лучше. Поэтому Воронов стал французом Вольтером, Рычагов — Паланкаром, Осадчий — Симоном, а Тархов — капитаном Антонио.

Самым тяжелым временем обороны Мадрида стало начало ноября 1936 года. Правительство республики и военное командование по настоятельным требованиям Горева и Мерецкова эвакуировались из столицы. Начальник оперативного отдела штаба фронта со своими офицерами перешел на сторону врага. 21 тысяча мадридских коммунистов (из 25) держали фронт. Капитан Арман мрачно докладывал в совете обороны: «Республиканские танки героически ворвались в родной Мадрид».

В те дни в Мадриде был довольно известен товарищ Ксанти. Не занимая официальных постов, он организовывал рабочие отряды, готовил подполье. Он появлялся на самых горячих участках, сам Дуррути просил его быть осторожнее. Но кто такой Ксанти — это отдельная тема, а упоминаю я его в связи с его же замечанием о секретности: «...фашисты ведь знают, что мы взорвали. От кого же тогда секрет? А испанцы и наши почему-то про такие вещи считают нужным молчать. Ну и фаши