Рузвельт: без России не обойтись…
Историческая политика Соединенных Штатов по отношению к России почти всегда носила откровенно враждебный характер. Однако феномен президента Франклина Делано Рузвельта служит доказательством того, что иной, более мудрый подход Вашингтона к Москве был и остается возможным.
Термин «феномен» применим к исключительным событиям и личностям. 32-й президент США Франклин Рузвельт стал феноменом в обоих смыслах. Он был уникальным явлением в американской истории и одной из ее самых выдающихся фигур.
Для России уникальность ФДР заключается в том, что он, вероятно, оказался единственным главой Белого дома, который искренне осознал позитивную роль сильной России не только в мировой политике, но и для интересов самих США. В поздний период Рузвельт поднялся до масштабного, подлинно ответственного понимания цивилизационных процессов. Он видел потенциал равноправного глобального сотрудничества наций и, взаимодействуя с Советским Союзом, мог бы его реализовать, способствуя мирному сосуществованию двух различных социальных систем.
Бытует мнение, что на личных встречах Ф. Рузвельт часто уступал напору И. Сталина, в то время как У. Черчилль стоял на своем.
Однако изучение стенограмм тегеранской и ялтинской встреч, а также переписки «большой тройки» свидетельствует: Рузвельт соглашался с советским лидером только тогда, когда позиция Сталина была безупречно логична и подкреплена реальными силами.
К тому же И. Сталин был крепким переговорщиком. Так, Ф. Рузвельт согласился с возвращением Курильских островов СССР. И вот, после смерти 32-го президента и атомных бомбардировок Японии, его преемник Гарри Трумэн в жесткой форме заявляет Сталину, что «правительство Соединенных Штатов желает получить права на авиабазы для наземных и морских самолетов на одном из Курильских островов».
В ответе от 22 августа 1945 года И. Сталин указывает, что, во-первых, «такое мероприятие не было предусмотрено решением трех держав ни в Крыму, ни в Берлине». Во-вторых, «требования такого рода обычно предъявляются либо побежденному государству, либо такому союзному государству, которое само не в состоянии защитить ту или иную часть своей территории», и что он не считает СССР государством такого рода.
Наконец, И. Сталин пишет, что, поскольку в послании президента США «не излагается никаких мотивов требования о предоставлении постоянной базы, должен сказать чистосердечно, что ни я, ни мои коллеги не понимаем, ввиду каких обстоятельств могло возникнуть подобное требование к Советскому Союзу».
Этим инцидент был исчерпан, но вряд ли он возник бы при живом Ф. Рузвельте. ФДР в подобных ситуациях проявлял реализм и даже деликатность, если признавал свою неправоту, как, например, в истории с сепаратными переговорами Аллена Даллеса в Берне.
Франклин Рузвельт начинал как традиционный политик, и судьба поначалу была к нему благосклонна. Однако в зрелом возрасте он оказался прикованным к инвалидному креслу. Возможно, это испытание придало его душевным силам новый импульс, сделав его глубже и человечнее.
Впервые он был избран президентом 4 апреля 1933 года, и тот факт, что Америка, исповедующая культ здоровья, четыре раза подряд голосовала за инвалида, многое говорит о его личности. Дополняет портрет и цикл радиобесед «У камелька», который президент вел со своей нацией более десяти лет.
Изначально Франклин Рузвельт не был другом Советской России и не стал им до конца. Но ему хватило масштаба, чтобы осознать: без могучей России не может быть стабильного мирового порядка.
Здесь уместно вспомнить Джорджа Кеннана, который в конце 40-х пропагандировал сдерживание СССР, а к 70-80-м годам сокрушался об упадке нашей страны и тревожился за стабильность мира без сильного Советского Союза. «Я серьезно начинаю беспокоиться, что все может развалиться», – прозорливо утверждал он.
Американский физик Фримен Дайсон в 1984 году писал, что, с точки зрения Кеннана, советская власть со всеми ее изъянами – необходимый элемент любой мыслимой международной системы. «Его ужасает безответственность американцев, которые рассуждают об ослаблении или уничтожении Советской власти, не задумываясь о последствиях», – добавлял ученый.
Что касается ФДР, то он, как и трезвомыслящая часть американской элиты, впервые задумался о выработке рациональной линии в отношении СССР в начале 30-х. На установление дипломатических отношений в 1933 году повлиял комплекс причин, включая приход нацистов к власти в Германии. Однако это признание укладывалось в логику знаменитого «нового курса» Рузвельта, олицетворявшего силы, готовые меняться в соответствии с новыми реалиями.
Внутренним вектором стало социальное сотрудничество, внешним – отказ от изоляционизма. Наиболее конструктивно новый внешнеполитический курс проявился именно в отношении к России.
Это делает ему честь, особенно если учесть, что с момента своего основания США проводили последовательно антирусскую политику. Еще в XVIII веке Шарль-Морис Талейран, живший в Америке, дал точный прогноз: «В тот день, когда Америка придет в Европу, мир и безопасность будут из нее надолго изгнаны».
Ни дружественные жесты в адрес Екатерины II, ни демонстративная поддержка эскадрами Лесовского и Попова во время Гражданской войны в США не отменили антироссийскую суть доктрины Монро.
Сегодня о ней мало вспоминают, но изначально в 1823 году она была сформулирована против Русской Америки и лишь позже трансформировалась в доктрину доминирования США в Западном полушарии.
Для понимания политики Вашингтона остается актуальной оценка капитан-лейтенанта П.Н. Головина, который в 1861 году писал: «Сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока это для них выгодно; жертвовать же своими интересами американцы никогда не будут».
Так и происходило. Подлинное отношение элит проявилось в речи госсекретаря Уильяма Сьюарда во время Крымской войны: он заявил, что русские аванпосты на Аляске в будущем станут «монументами цивилизации Соединенных Штатов».
Неудивительно, что покупку Аляски влиятельный вашингтонский адвокат Р. Уокер в 1868 году назвал «величайшим актом», ведущим к «политическому и коммерческому контролю над миром».
Франклин Рузвельт на раннем этапе карьеры не отвергал таких взглядов. И даже после установления дипотношений с СССР не испытывал дружелюбия к Советской России. После нападения Германии на СССР он выжидал, не рухнет ли страна за три месяца. Его предвоенная политика объективно стравливала Германию с СССР, ведь их союз исключал мировой контроль, о котором мечтали Уокер и Сьюард.
Ф. Рузвельт не был пацифистом. Как полномочный представитель американского капитала, он последовательно вел мир к новой войне. Его линия по отношению к нацистской Германии была лояльна, он подталкивал события к Мюнхену, вторжению в Польшу и советско-финской войне – тогда он едва не разорвал с нами отношения.
Сегодня также не вызывает сомнений, что трагедия Перл-Харбора была запрограммирована политикой правящих кругов США с целью преодолеть изоляционизм в обществе.
Допущение разгрома базы позволяло США подключиться к финальной стадии Второй мировой, подобно тому, как это произошло в конце Первой мировой войны.
Во всех этих эпизодах Ф. Рузвельт действовал как типичный западный политик. Но его понимание мира постепенно углублялось.
Поэтому для истории ценно то, что президент делал вопреки узким интересам США. То, в чем он проявил себя как нетипичный политик, что и сделало его уникальной фигурой в отношениях двух стран. Пересмотрев свое отношение к СССР, он, судя по всему, изменил его окончательно.
Он называл себя другом капитализма, нуждающегося в лечении. После войны Ф. Рузвельт мог бы обеспечить планете подлинно мирное сосуществование с сильной Россией – не на базе холодной войны, а на фундаменте комплексного сотрудничества.
После победы ФДР не стал лояльнее
