От Уэдмора до Бата: как складывалось единое Английское королевство

27 октября 939 года в Глостере умирает король Этельстан (Æþelstan), сорока пяти лет, на пике власти, какой до него не имел в Британии никто. Через несколько месяцев Йорк отпадает, Олаф Гутфритсон возвращается из Дублина, и от единой Англии, которую Этельстан собирал пятнадцать лет, остаётся южная половина. Эта статья не о том, как он её собрал. Она о том, почему она пережила его так ненадолго.



Сначала — сцена, к которой мы вернёмся в финале.

12 июля 927 года Этельстан собрал на берегу реки Эамонт у Пенрита, на границе нынешних Камбрии и Йоркшира, правителей всей остальной Британии. Их было четверо: Константин II, король Альбы — то есть Шотландии гэльского ядра; Овайн, король Стратклайда — бриттского королевства на юго-западе нынешней Шотландии; Хивел Дда, король Дехейбарта в южном Уэльсе; и Эалдред из Бамбурга — правитель англов севера, наследник старой Берниции, державший северо-восток Нортумбрии после краха викингского Йорка. Все четверо признали верховенство Этельстана и обещали не поддерживать викингов. Для южноанглийского короля такое признание случилось впервые. Запись в Англосаксонской хронике короткая, торжественная и обманчивая. Каждый из пятерых понимает происходящее по-своему.

Наследник без бесспорного права

Когда в июле 924 года умирает Эдвард Старший, у Этельстана нет того, что в учебниках называют законным наследованием. У него есть мать, Экгвинн (Ecgwynn), знатная, но первой жены, которую двор Уэссекса успел подзабыть; у него есть младшие сводные братья от второго брака отца с Эльффледой, дочерью одного из влиятельнейших уэссекских магнатов; у него есть детство и юность, проведённые не в Уинчестере, а в Мерсии — при дворе тётки Этельфледы, Леди мерсийцев, женщины, которая с боем брала у датчан города и которой Мерсия повиновалась без всяких формальных коронаций. Этельстан был в Уэссексе чужим. Поздние легенды о его якобы незаконнорождённости — литература XII века, не история; но сам факт, что эти легенды возникли, симптоматичен. Уэссексу нужно было объяснение, почему на престоле сидит человек, выросший в Мерсии и думающий, как мерсиец.


Объяснение нашли. Этельстана признали — сначала в Мерсии, через год с лишним в Уэссексе. Коронация состоялась 4 сентября 925 года в Кингстоне-на-Темзе, на самой границе двух королевств. Не Уинчестер, не столица. Власть, которая боится сесть в одной из своих столиц, потому что от другой ей этого не простят.

Уже здесь видно, что единство Этельстана собрано на живую нитку. Уэссекс и Мерсия согласились на одного короля; они не слились в одно королевство. Это разница, которая будет проступать потом ещё много раз — и проступит особенно резко в день, когда короля не станет.

Йорк, 927: дверь, которую закрыли в первый раз

В 926 году Этельстан выдал сестру — её звали Эдита, имя нередкое в этом семействе — за Сихтрика Косоглазого (Sihtric Cáech), датского короля Йорка. Брак выглядел изящным решением: Йорк уходит под уэссекскую династию через брак, без осады. Через год Сихтрик умер, и решение, рассчитанное на долгое родство, превратилось в одноразовое.

На йоркский престол претендовали двое из дублинской родни покойного: его брат Гутфрит (Gofraid ua Ímair) и племянник Олаф, прозванный позже Куараном. Англосаксонская хроника коротко сообщает, что Этельстан вытеснил Гутфрита из Йорка. Уильям Малмсберийский двести лет спустя расскажет более подробную и менее достоверную историю — с бегством Гутфрита в Шотландию, переговорами, возвращением и сдачей. Источники здесь расходятся в деталях; результат бесспорен. Летом 927 года в Йорке впервые с 866 года не сидел викинг.


И сразу за этим — Эамонт. Признание четырёх королей нужно было получить именно сейчас, пока новость о падении Йорка ещё свежа, пока не успели сложиться союзы против Этельстана. Этельстан действовал быстро, как действует человек, понимающий, что взятый город — это ещё не присоединённый город.

Йорк был занят. Он не был интегрирован. Это разные операции, и разница между ними станет видна через двенадцать лет, когда король умрёт.

Ирландское море

Здесь стоит на минуту снять взгляд с Этельстана и положить его на карту.

Дублин, основанный викингами в 841 году, к началу X века — не город на отшибе, а узел. Из Дублина ходят на Гебриды, на Мэн, на западное побережье Шотландии, в Камбрию, в Йорк через устье Хамбера или через сухопутный волок. Ирландское море — внутреннее море одной политической системы, в которой границы «Британия / Ирландия» условны, а «Англия / Шотландия» — почти бессмысленны. В этой системе торгуют рабами, серебром, оружием и людьми; в ней рождаются, женятся и умирают между Дублином и Йорком, не считая это эмиграцией.

Когда Этельстан в 927 году берёт Йорк, он закрывает одну из дверей этого дома. Дом стоит. В доме много дверей. Олаф Гутфритсон, племянник Сихтрика и сын того самого Гутфрита, которого вытеснили в 927 году, сидит в Дублине и ждёт. Ему есть на чём ждать — у него флот, у него родня по всему Ирландскому морю, у него память об отце и дяде, у которых отняли Йорк. Он подождёт двенадцать лет.


Это значит, что единство Этельстана — не «вся Англия объединилась». Это «южноанглийский король временно перекрыл одну из артерий северной морской системы». И эта система устроена так, что Дублин и западное побережье Британии всегда могут стать базой для удара во фланг любому, кто правит из Уинчестера или Лондона. Ровно с этой проблемой будут разбираться Плантагенеты, Тюдоры, Кромвель — Ирландия и западное море как военно-морской тыл, через который противник заходит с непарадной стороны. Соседство, как всегда, оказывается прочнее любых династических конструкций.

Возвращаемся к королю. Он этого не знает. Он думает, что сделал главное.

934 и 937: вторжение и битва

Признание у Эамонта оказалось не формальностью — и первым это понял Константин II. В 934 году Этельстан вошёл в Шотландию «по суше и по морю», как сказано в Хронике: одновременно армией и флотом, до устья Ди и обратно. Подробности похода тёмные, итог ясный. Константин понял, что верховенство, которое он признал семью годами раньше, было не дипломатической любезностью, а заявкой.

К 937 году коалиция была готова. Олаф Гутфритсон шёл из Дублина с флотом; Константин — с шотландской армией; Овайн Стратклайдский — со своими. Где они встретили войско Этельстана, мы точно не знаем. Большинство современных историков склоняется к Бромборо на полуострове Уиррал — устье Мерси, удобный плацдарм для дублинского флота. Это гипотеза, не факт; место Брунанбурха остаётся одним из самых упорных вопросов английской медиевистики.


Битва была долгой и кровавой. Хроника вместо обычной погодной записи помещает под 937 годом поэму на древнеанглийском — одну из самых ранних и сильных в этой традиции:


615 кораблей, которые называет поэма у дублинцев, — цифра поэтическая, не учётная; так писали о больших флотах, не считая. Чем точно располагал Олаф, мы не знаем. Знаем, что коалиция была разбита, что Олаф бежал в Дублин, Константин — в Шотландию, и что хронист Этельверд через сорок лет напишет о «полях Британии, объединённых в одно, повсюду мир и изобилие». Парафраз, не дословная цитата; интонация важнее точности.

Тут стоит остановиться. Брунанбурх обычно описывают как высшую точку Этельстана — и это правда. Только это высшая точка в смысле, в котором гора бывает высшей точкой: дальше только вниз. Победа далась таким напряжением, что повторить её было бы нечем. Авторитет, нажитый в одной битве, — авторитет личный. Он не наследуется.

И ещё одно. Поэма Хроники — это первый случай, когда Англия описывает себя в стихах как Англию. Литературное событие здесь по масштабу не уступает политическому: формируется самосознание, для которого «мы» — это не Уэссекс, не Мерсия и не «англосаксы вообще», а англы, разбившие у Брунанбурха коалицию севера. Поэма работала на короля. Король через два года умрёт; поэма останется и будет работать дальше — на тех, кто будет собирать страну заново.

Король, который успел всё, кроме главного

В семь лет между Брунанбурхом и смертью Этельстан строил государство с той интенсивностью, которая выдаёт человека, чувствующего время.

Он издавал законы. Грэтлийский кодекс, известный как Второй Этельстанов, открывается так:



Позже, в кодексе из Кентербери, тот же король поднимет возрастную планку до пятнадцати, заметив, что казнить детей «слишком жестоко». Это редкий момент личной интонации в законодательстве X века — и он многое говорит об Этельстане как о законодателе: жёсткий, прямой, способный пересмотреть собственное решение, когда оно оказывается за пределами того, что он сам готов нести на совести.

Вторая статья того же кодекса задаёт фундамент административной вертикали:


«Человек без господина» — hlafordleas man — для этой системы аномалия, которую общество обязано устранить. Не король устраняет, а родичи на folcmote (народном собрании); правосудие — обязанность общины, а не милость сверху. Это уже не «обычай предков, скреплённый королевским словом»; это попытка построить регулярную исполнительную машину.

Машина выстраивается дальше. В том же кодексе предписано иметь во всём королевстве одну монету и чеканить её только в торговых городах, поимённо перечисленных, с поимённо назначенным числом монетчиков — больше всего в Лондоне, восемь. Отдельная статья грозит ста двадцатью шиллингами штрафа и потерей должности герефе, не исполнившему королевский приказ. На монетах появляется титул Rex totius Britanniae — король всей Британии. Государство писало себя на серебре. Монетная регалия не была изобретением Этельстана — короли чеканили и до него, — но систематизация, единый образец и привязка к перечню городов это уже шаг в сторону того, что в позднейшей терминологии назовут денежной монополией короны.

Он собирал и дарил книги. В Псалтирь, привезённую из каролингской Лоббы, он добавил миниатюру с самим собой, склонившимся перед Христом на престоле, — первое в английском искусстве прижизненное изображение монарха. Великолепное ирландское Евангелие IX века, известное как Евангелие Мак Дурнана, он передал собору Кентербери с надписью на полях: Aethelstanus rex Anglorum (Этельстан, король англов) дарит эту книгу престолу Кентербери навечно. В Малмсбери и в Ательни — место, где его дед Альфред когда-то скрывался от датчан, — он отправлял каролингские евангелия, превращая память о деде в инфраструктуру действующей церкви. Всё это можно описать как мягкую силу и было бы правдой; но Этельстан, кажется, действительно любил книги. Одно другому не мешает.

Он женил сестёр в Европу — на уровне, которого ни до, ни после него англосаксы не достигали. Эадхильда вышла за Гуго Великого, герцога франков, главу дома, из которого через полвека выйдут Капетинги; среди приданого, полученного в обратную сторону, называли реликвии — меч, приписанный Константину, копьё, приписанное Карлу Великому. Эадгиту в 929 году отправили к саксонскому двору на смотрины — Оттон, будущий император Священной Римской империи, выбрал её и прожил с ней до её смерти, помня о ней потом всю жизнь. А единокровная сестра Эадгифу, ещё при Эдварде Старшем выданная за Карла Простоватого, после низложения и гибели мужа в плену оказалась с маленьким сыном на руках в Англии, при дворе уже правящего Этельстана; этот сын, выросший в Уинчестере, вернётся во Францию королём Людовиком IV — Заморским, как его прозвали за английское воспитание. К середине 930-х английский король был свояком трёх ключевых домов континента и опекуном будущего короля Франции. Через английский двор проходила европейская политика — каролингские манускрипты, континентальные посольства, племянники, которым предстояло стать королями.

Это много. Это очень много для пятнадцати лет. И всё это держалось на нём.

27 октября 939 года Этельстан умер в Глостере. По его собственному распоряжению тело перевезли в Малмсбери — не в Уинчестер, где лежали уэссекские короли, и не в Гластонбери. Малмсбери: мерсийская сторона, аббатство святого Альдхельма, далеко от уэссекских святынь. Король, выросший в Мерсии, лёг в Мерсии. В этом выборе слышна та же нота, что в кингстонской коронации пятнадцатью годами раньше — нежелание полностью отдаться одной из половин собственного королевства.

В том же 939 году Олаф Гутфритсон вернулся из Дублина в Йорк. Его признали без боя. Восстание севера будет тлеть до 954 года, до гибели Эрика Кровавой Секиры на Стэйнморе; окончательно северная дверь захлопнется только при племяннике Этельстана, Эадреде. Пятнадцать лет работы рассыпались за полгода — потому что то, что рассыпалось, держалось не на институтах, а на человеке.

Английская историография XIX и XX веков любит называть Этельстана отцом нации. Точнее было бы сказать, что он первый, у кого получилось — и первый, у кого было что терять. Король всей Англии оказался возможен; проверить, останется ли он возможен после смерти короля, предстояло уже не ему.

Эамонт, ещё раз

Возвращаемся к реке. 12 июля 927 года, пятеро у воды, торжественная запись в Хронике. Теперь мы знаем, что будет дальше: Брунанбурх, Глостер, Малмсбери, Олаф в Йорке через шесть месяцев после похорон. И понимаешь: четверо, признавшие в тот июльский день верховенство Этельстана, уже тогда понимали то, до чего нам пришлось доходить через много веков. Они присягали человеку, не короне. Корону ещё нужно было отковать — и не им, и не на этом веку.