Недолгое канцлерство Лео фон Каприви: между дружбой с Англией и имперскими амбициями
Л. фон Каприви; портрет кисти Вильмы Львов-Парлаги
Император как проблема
Завершая статью «Германская империя на пути к катастрофе, или Два роковых года», мы остановились на отставке О. фон Бисмарка и назначении на должность канцлера Вильгельмом II Л. фон Каприви.
В известной мере его проблемой как политика стал сам император, стремившийся, по словам германиста А. И. Патрушева, «перенять роль Железного канцлера и единолично определять внешнюю и внутреннюю политику Германии».
Это касалось не только внешней политики. Вильгельм II живо интересовался флотом, причем его пристрастие носило прикладной характер – так, император принял участие в проектировании линкоров типа «Нассау».
Но в обоих случаях неравнодушие монарха приносило иной раз вред, чем пользу. Почему? Думается, верный ответ дал М. Вебер, следующим образом характеризовавший стиль правления Вильгельма II: «буланжистски-бонапартистский, проводимый в манере гвардейского лейтенанта, стремящегося прослыть оригиналом».
Справедливости ради, подобная характеристика, если говорить о европейских монархах, применима не только в отношении последнего Гогенцоллерна на троне.
Со своей стороны повторю сказанное в прошлой статье: Вильгельм II рассматривал свою власть в религиозном контексте, не сомневаясь, что она вручена ему Провидением. Отсюда — убежденность в собственной правоте в делах внутренней и внешней политики.
Таких же представлений о сути царского служения придерживался и кузен Вильгельма II – Николай II. Только выражалось это в менее эксцентричной форме.
Соответственно, выбравшись из-под спуда авторитета Железного канцлера, император должен был подобрать ему в преемники человека пусть не во всем покладистого, но не склонного лишний раз вступать в дискуссии и чем-то, если проводить аналогии с российской историей, напоминать Н. К. Гирса при Александре III.
В этом смысле выбор Вильгельмом II Каприви мог показаться современникам немного странным. Почему?
Из генералов в адмиралы
Рожденный в семье королевского прусского тайного советника, будущий канцлер выбрал военную карьеру, принимал участие в австро-прусской и франко-прусской войнах, во время второй занял пост начальника штаба 10-го армейского корпуса, не перешагнув сорокалетний рубеж. Но генерал-фельдмаршал Г. фон Мольтке находил Каприви весьма одаренным офицером.
В императорской армии Каприви командовал дивизией. Внезапный поворот в его карьере произошел в 1883-м, когда не испытывавший тягу к морю, к тому времени генерал-лейтенант, был назначен главой адмиралтейства с производством в вице-адмиралы. На новом поприще Каприви проявил административный талант.
Выше я отметил любовь Вильгельма II к флоту и иной раз проявляемую им бесцеремонность к подчиненным. Нечто похожее он допустил и в отношении Каприви. В ответ – прошение об отставке.
Вильгельм II всей душой любил флот; портрет кисти Роберта Хана
Причина разногласий: император уже тогда мечтал об океанском флоте. Каприви же обладал, как и большинство немецких военных, континентальным мышлением и полагал, что морская стратегия не должна выходить за рамки обороны побережья.
Вильгельм II отставку принял и отправил Каприви командовать корпусом. Может, со временем тот возглавил бы Генеральный штаб; во всяком случае, с точки зрения гросс-адмирала А. фон Тирпица – к слову, родственника Каприви – он вполне подходил для этой должности.
Но новый поворот в его карьере ознаменовался уходом Бисмарка.
И в качестве замены последнему император остановил свой выбор на Каприви. Почему? С одной стороны, он был хоть и моложе Железного канцлера, но как военный деятель сложился в ту же эпоху и пользовался в армейских кругах заслуженным авторитетом. То есть в определенном смысле над Каприви чрезмерно не довлел бы авторитет предшественника.
Монарх также надеялся, что назначение нового канцлера не встретит жесткой оппозиции в рейхстаге. Она ведь могла сложиться по причинам не столько политическим, сколько психологическим: нового канцлера будут сравнивать с предшественником, и вряд ли это окажется в пользу преемника. Авторитет Каприви отчасти должен был сгладить эту проблему.
С другой стороны, с назначением нового канцлера, к тому же не очень искушенного в области внешней политики, — Бисмарк полагал, что Каприви вообще в ней не разбирался, — Вильгельм II рассчитывал на известную долю самостоятельности на международной арене.
Что из этого получилось — поговорим.
Незавершенная партия
Начнем с европейских дел. В прошлых материалах я уже высказал точку зрения, согласно которой провозглашение Второго рейха разрушало установленный Вестфальским миром 1648 г. баланс сил и интересов.
И поэтому, на мой взгляд, единая Германия — лишнее образование в Европе, детерминировавшее войну. Думаю, Бисмарк это понимал и употребил все силы для предотвращения формирования антинемецкой коалиции.
Пока он оставался у штурвала германской внешней политики, ему удавалось находить баланс сдержек и противовесов на континенте, не доводя спорные моменты в международных отношениях до точки кипения, хотя в Генеральном штабе уже начинала витать идея перманентной войны против России, дабы потом, после ее поражения, разгромить Францию, в свою очередь, не собиравшуюся мириться с потерей Эльзаса и Лотарингии ни по экономическим соображениям, ни исходя из представлений о государственном престиже.
Военные – пока на картах – пытались разрубить затянутый на шее рейха Гордиев узел географии. В прошлый раз мы уже выяснили, что сделать это в принципе невозможно в долгосрочной перспективе.
Бисмарк, в отличие от Каприви, был мастером сложных дипломатических партий; портрет кисти Франца фон Ленбаха.
Так или иначе, Бисмарк был против военного решения проблемы, связанной с назревающей перспективой формирования франко-русского союза. Впрочем, и Вильгельм II в начале своего правления – тоже:
Ввергнуть Германию в пекло войны, даже победоносной, – это несовместимо с моим пониманием тех обязанностей, которые я взял на себя в качестве императора немецкого народа.
Именно с этой целью Бисмарк заключил с Россией договор перестраховки, разыграв партию, направленную на сглаживание последствий все более вырисовывающегося на политическом горизонте русско-французского сближения, но при сохранении австро-германского союза.
Как в целом Бисмарк рассматривал роль России и Австрии в Европе, учитывая контекст германских интересов?
На мой взгляд, его видение блестяще отразил в своей фундаментальной работе «Морфология российской геополитики и динамика международных систем XVIII – XX веков» В. Л. Цымбурский:
В мемуарах Бисмарка сквозит постоянный страх, что Австрия окажется притянута к России в рамках новой франко-русско-австрийской «коалиции Семилетней войны». Точно так же страшился он грез русских панславистов о дезинтеграции Австрии. Тяготея к «органическому» германо-австрийскому союзу, гарантирующему поддержку Австрии против России, Бисмарк опасался сделать Германию жертвой антирусского авантюризма: не воевать с Россией он хотел, а удержать ее вне Европы и для этого постоянно связывать ее Австрией. Россия как германский тыл могла означать подавление Франции, но за это потребовать или осуществить де-факто ликвидацию Австрии. Россия, поддерживающая выживание Франции, толкала Германию к союзу с Австрией и рано или поздно должна была определиться в качестве конкурирующего с Берлином и союзного Франции претендента на австрийское наследство в Европе.
Как же Бисмарк рассчитывал выпутаться из сложного клубка нарастающих австро-российских противоречий?
Цымбурский дал следующий ответ:
Бисмарк предполагал передачу проливов, а может, и Константинополя России с разделом Балкан на русскую (Румыния, Болгария) и австрийскую (Босния, Сербия) зоны. Россия, владеющая Константинополем и находящаяся в открытом антагонизме с Англией, попадала бы в полную зависимость от Австрии и Германии и была бы отстранена от какого-либо серьезного вмешательства в дела Европы. Россия всецело сосредоточивалась бы на борьбе с Англией вдоль евроазиатской дуги от Балкан до Тихого океана. Австрия нависла бы над юго-западным флангом России как германский аванпост, Германия главенствовала бы на Балтике и выходила в европейские лидеры.
Сложная партия без гарантии на успех: скажем, вряд ли Россия пошла бы на вооруженный конфликт с подпираемой Великобританией и Францией Османской империей за проливы. Не факт, что подобный раздел устроил бы Австрию, как, впрочем, и сомнительна готовность России признать Сербию австрийской сферой влияния.
Каприви же виделся союз с Австрией важнее тонкой игры на балансе интересов Романовых и Габсбургов на Балканах, и он не стал продолжать начатую Бисмарком партию, решив не продлевать договор перестраховки. И обрел здесь поддержку императора.
Бисмарк же рассчитывал удержать Петербург от сползания в парижские объятия. Каприви, видимо, находил это излишним и, как показала история, ошибся.
Гельголанд вместо Занзибара
Теперь колонии. В Африке немцы стали их создавать в середине 1880-х, причем на пересечении с английской (Занзибар) и французской (Камерун) сферой интересов. Бисмарк с его пресловутым кошмаром коалиций не желал обострения отношений с Великобританией, в том числе и в колониях.
Мы помним из предыдущего материала, как Железный канцлер через служившего посланником в Лондоне своего сына Герберта уверял англичан в отсутствии у Второго рейха намерений расширять границы империи за счет колоний.
Берлин также пытался сыграть на противоречиях Лондона и Парижа на Черном континенте – бассейне реки Нигер, – впрочем, безуспешно. Тень нарастающей немецкой угрозы заставила англичан искать сближения не только с французами, но и с русскими, путем урегулирования противоречий в Центральной Азии.
Как и Бисмарк, Каприви отдавал себе отчет в опасности германских колониальных притязаний, требовавших дорогостоящего военно-морского флота.
Плюс, новый канцлер не скрывал свои симпатии к Англии и заключил с ней упомянутый в прошлой статье Гельголандский пакт, вызвавший недовольство германской общественности уступками в Африке и якобы неравноценным приобретением в виде острова Гельголанд в Северном море.
Пакт раскритиковал даже Бисмарк. Впрочем, критика из уст старика, рискну предположить, обуславливалась психологическими причинами: Каприви допустил некоторую бестактность, практически сразу после своего назначения заняв часть служебной квартиры уже бывшего канцлера. Вообще, как мне показалось, Бисмарк писал в своих мемуарах о Каприви с известной долей пристрастности.
Проблема носила не столько политический, сколько психологический характер: немецкая гордость была уязвлена уступками в Африке и довлела над аргументами геополитики.
В России нечто похожее случилось после Берлинского конгресса, когда Бисмарк, действительно выступив в роли честного маклера, разрешил проблему, которую наворотил генерал-лейтенант граф Н. П. Игнатьев Сан-Стефанским перемирием, едва не спихнув Балканы в омут новой войны. Но общественность это не очень поняла и развозмущалась. См. об этом в цикле статей, посвященных Берлинскому конгрессу. Начало: «На пути к Берлинскому конгрессу, или Страсти по Болгарии».
Пакт учитывал возможности Германии и в известной мере отражал ее интересы, о чем и говорил Каприви, парируя выпады в свой адрес и отвечая словами Бисмарка:
Англия для нас важнее, чем Занзибар и Восточная Африка.
Канцлер справедливо указывал на отсутствие у Германии достаточных ресурсов для ведения активной колониальной политики на Черном континенте и обоснованно выступал за развитие отношений с Великобританией.
Торжественная передача острова Гельголанд англичанами немцам; 1890 год
Плюс пакт в военном плане отвечал интересам Германии, чего, думаю, не понимали селившиеся в Африке колонисты, поскольку внешне неприметный Гельголанд был ключом к устью Эльбы, и, базируясь на острове, британский флот в случае конфликта со Вторым рейхом мог нейтрализовать немецкий. Как и договор перестраховки, пакт был поддержан императором.
В мемуарах Вильгельм II следующим образом аргументировал необходимость обмена территорий в Африке на Гельголанд:
Лорд Солсбери (глава в тот период британского МИД – И.Х.) согласился отдать «бесплодную скалу» (собственно Гельголанд – И.Х.) взамен на Занзибар и Биту (более правильно Виту – зависимый от Германии до заключения пакта султанат – И.Х.) в Восточной Африке. Из торговых кругов и по донесениям командиров немецких крейсеров и канонерских лодок, стоявших там и крейсировавших у берегов вновь приобретенных Германией восточноафриканских колоний, я знал, что с расцветом Танга, Дар-эс-Салама (стратегически и экономически важный порт в Восточной Африке, оставшийся под контролем Второго рейха – И.Х.) и прочих колоний у берегов Африки падет значение Занзибара как главного порта для сбыта.
Франко-германское соглашение о Камеруне 1894 г. также отвечало в известной мере более интересам Парижа, чем Берлина.
Однако выступать последовательно против расширения немецких колониальных владений канцлер не мог по соображениям, повторю, вовсе не политического характера.
Как это ни парадоксально звучало в контексте рассуждений о Германской империи, но отражавшиеся на трибуне рейхстага и в печати общественные настроения влияли на принимаемые Каприви решения и политику в целом, носившую половинчатый характер.
В качестве примера приведу произнесенные канцлером с трибуны рейхстага слова:
Период водружения флагов и заключения договоров должен завершиться, чтобы сделать полезным ранее приобретенные владения.
То есть от прежних приобретений, после Гельголандского пакта, не отказываемся, но от новых воздерживаемся.
Будораживший немецкие умы, не исключая императора, пангерманизм довлел над Каприви. Всё более пропитываемая духом милитаризма общественность требовала от него добиваться для рейха места под солнцем, в том числе и африканским.
Одновременно Каприви упрекали в излишней расточительности, как это парадоксально бы ни звучало, за ведение колониальной политики. Иными словами, удары на его голову сыпались слева и справа.
Заложник милитаризма
И в результате он «оказался, – пишет историк Е.Ю. Пуховская, – заложником сложившейся в Германии политической ситуации. Противники колониальной идеи упрекали его в расточительном и нерентабельном расходовании государственных средств на сомни¬тельную колониальную политику. Адепты колониальной идеи обвиняли правительство в недостаточном внимании к колониям, в бездеятельности, в игнорировании перспективных возможностей их территориального расширения и развития, в стагнации хозяйственной и административной жизни заокеанских владений Германии».
Думается, проблема Каприви заключалась в переоценке русско-английских противоречий и недооценке растущих англо-немецких. Это делало иллюзорными надежды Берлина на совместное с Лондоном сдерживание амбиций Петербурга на Балканах и в Центральной Азии. Судя по всему, подобной точки зрения в тот период придерживался и Вильгельм II.
Однако на какое сближение мог рассчитывать Берлин в отношении Лондона, когда немецкие товары вытесняли английские с традиционно для XIX в. контролируемых англичанами рынков России, Австро-Венгрии, скандинавских стран, Османской империи, а германские банки составили конкуренцию британским в Латинской Америке.
Плюс амбиции Берлина в Передней Азии, которые на рубеже веков оформятся в проект по строительству Багдадской железной дороги, также беспокоили Лондон.
Наконец, излишнее пестование Вены в ущерб Петербургу из-за опасения ухода первой в объятия Парижа также трудно, на мой взгляд, назвать верным политическим ходом Каприви на европейской шахматной доске. Другое дело, что ситуация во многом для Берлина характеризовалась в контексте известного в 1990-е слогана из рекламы МММ: «Куда ни глянь – всюду клин».
Возможно, Каприви стоило более активно играть на германофильских настроениях части российской элиты и приложить максимум усилий для предотвращения сближения России и Франции. Впрочем, скорее это оттянуло бы конфликт, чем предотвратило его.
Дело осложнялось заключенным в 1882-м Тройственным союзом, толкавшим Францию и Россию к сближению.
Полагаю, просчет Каприви заключался в надежде удержать Великобританию в рамках традиционной для нее политики блестящей изоляции. И, может быть, он даже рассчитывал на большее:
Во времена Каприви, — писал в своих воспоминаниях Тирпиц, — отношение английского морского офицерства к германским товарищам еще не носило никаких следов зависти. Господствовавшее тогда в политических кругах представление о британском флоте как о дополнении к Тройственному союзу приводило к тому, что наши отношения были почти столь же дружественными, как между союзниками, хотя Англия всегда уклонялась от того, чтобы сделать из них практические выводы.
Так или иначе, столкнувшись с критикой, в 1894-м Каприви подал в отставку. А тремя годами ранее германский Генеральный штаб возглавлял человек, имя которого известно каждому европейскому школьнику – генерал-лейтенант А. фон Шлиффен.
В 1898 г. наступила вторая после 1871 г. веха на пути к Первой мировой, ознаменованная принятием Берлином программы строительства океанского флота. Вызов Великобритании был брошен. Германский венценосный кочегар подбросил угля в топку немецкого паровоза, разгоняя европейский поезд и не предполагая, что направляет его под откос.
Продолжение следует...
Использованная литература
Бисмарк, О. Мысли и воспоминания Т. 3. - ОГИЗ - Госполитиздат, 1941
Вильгельм II. Мемуары. События и люди. 1878-1918 / Перевод Д. Триуса. — М.-П.: Издательство Л. Д. Френкель, 1923
Марченко М.М. Англо-германские отношения рубежа XIX – XX вв. глазами Вильгельма II и канцлера Б. фон Бюлова
Пуховская Е.Ю. Колониальная идея в кайзеровской Германии: замыслы и воплощение Автореф. дис. на соиск. учен. степ. д.ист.н., Спец. 07.00.03 / Пуховская Елена Юрьевна; [Иркут. гос. ун-т]. – Иркутск: Б.и., 2001
Патрушев А. И. Германские канцлеры от Бисмарка до Меркель. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2009
Патрушев А.И. Германская история: через тернии двух тысячелетий. – М.: Издательский дом Международного университета в Москве, 2007
Тирпиц А. Воспоминания. – М.: Воениздат, 1957
Цымбурский В.Л. Морфология российской геополитики и динамика международных систем XVIII – XX веков. – М.: Книжный мир, 2016
Опубликовано: Мировое обозрение Источник
