5 июня 1568 года в Брюсселе, тогдашней столице Испанских Нидерландов, были казнены графы Филипп Горн и Ламораль Эгмонт. Формально их приговорил так называемый «кровавый совет» — орган чрезвычайной юстиции, созданный для подавления ещё не начавшегося толком восстания в Нидерландах. На самом деле приговор предопределил и настоял на нём наделённый чрезвычайными полномочиями королевский наместник в Нидерландах дон Фернандо Альварес де Толедо и Пименталь, герцог Альба-де-Тормес, гранд Испании, кавалер Золотого Руна. Только такой заслуженный и знатный аристократ, родственник самого императора и короля Карла V через свою прабабку Марию Энрикес да Киньес-и-Коссинес, которая была единокровной сестрой королевы Арагона Хуаны Энрикес, мог позволить себе эту казнь.
Потому как Эгмонт и Горн были не простыми графами. Ламоапль Эгмонт по матери был последним в роду принцев (князей) Люксембургских, а Филипп де Монморанси, граф Горн по отцу, являлся последним представителем старшей ветви рода Монморанси. Коннетабль Франции Анн де Монморанси был его двоюродным братом, а известный по гугенотским войнам адмирал Франции Гаспар де Колиньи — двоюродным племянником. Во Франции не говорили «родовит, как король», там говорили «родовит, как Монморанси». Этот род на протяжении столетий поставлял маршалов, коннетаблей и адмиралов Франции, служил также германским и испанским монархам за лёны в бывшем герцогстве Бургундском, большая (и наиболее богатая) часть которого стала после гибели Карла Смелого Австрийскими, а затем Испанскими Нидерландами (дочь и единственная наследница Карла Смелого вышла замуж за будущего императора Максимилиана I Габсбурга).
Сам граф Горн отличился во время Шмалькальденской войны, в ходе которой Карл V (отец Филиппа II Испанского, при котором граф Горн был казнён) отстаивал не только и не столько даже господство католической религии в Германии, сколько свои права императора Священной Римской империи германской нации. К моменту казни граф Горн занимал должности адмирала Фландрии и штатгальтера (наместника) Гелдерна (провинции в Испанских Нидерландах).
Люксембурги, из которых происходил Ламораль граф Эгмонт, состояли в родстве с большинством владетельных ломов Европы. Сам граф отличился во время Итальянских войн, обеспечив испанским войскам победы как минимум в двух сражениях с французами, был женат на представительнице рода Виттельсбахов — Пфальцграфов и курфюрстов (князей-избирателей) Священной Римской империи, а также герцогов (позднее королей) Баварии, представители которого не раз претендовали на императорский престол и трижды (на момент казни графа Эгмонта дважды) становились императорами. Кстати, ветвью рода Виттельсбахов была Пфальц-Цвейбрюкенская шведская королевская династия, предпоследним (последним мужским) представителем которой был Карл XII, разбитый Петром I под Полтавой. Граф Эгмонт был штатгальтером Фландрии и Артуа.
В общем, очень непростые были графы Эгмонт и Горн. Оба кавалеры ордена Золотого Руна. Герцога Альбу предупреждали, что казнь столь влиятельных аристократов по надуманному обвинению (в отличие от бежавшего и поднявшего вооружённый мятеж Вильгельма Оранского, графы сохранили верность королю и пытались договориться о мирном урегулировании разногласий провинции и королевской власти, их позицию разделяла и предшественница герцога Альбы на посту наместника Испанских Нидерландов Маргарита Пармская) приведёт к катастрофе — вызовет всеобщее восстание.
Герцог Альба ответил «они не посмеют». Он был сторонником теории «надо бахнуть, а они нам не ответят, ибо испугаются». Надо сказать, что позиция герцога Альбы была довольно хорошо обоснованна. Испанские Нидерланды жили морской торговлей, обеспечивавшей как вывоз их промышленных товаров (сукон, брабантских кружев и т. д.), так и ввоз сырья (шерсти из Англии и Испании) и продовольствия. Испания была в это время первой морской державой, её флот господствовал во всех океанах, над её владениями не заходило солнце (а это, кроме прочего, порты, якорные стоянки, арсеналы и мастерские для флота, позволявшие испанским кораблям чиниться и пополнять запасы в любой точке планеты). Герцог Альба резонно считал, что испанский флот может блокировать нидерландскую морскую торговлю и задушить провинцию экономически.
Испания обладала на тот момент лучшей армией мира. Испанские регулярные терции только что одержали победу в Итальянских войнах над первоклассной французской армией. Единственные профессиональные воины, бывшие под рукой, — имперские ландскнехты — присягали императору из рода Габсбургов и не могли воевать против его родственника, а швейцарцы были далеко и очень дорого стоили, кроме того, они активно использовались в уже вовсю идущих французских религиозных (гугенотских) гражданских войнах, а было их (швейцарцев) не так уж и много, да и в Швейцарии кто-то жить и работать, а также новых швейцарцев плодить должен был.
Германская империя, управляемая Габсбургами, Нидерландам бы не помогла, Франция, раздираемая гражданской войной, также была не способна на проведение активной антииспанской политики, наоборот, Екатерина Медичи, правившая от имени Карла IX, заискивала перед Филиппом II. С английской королевой Елизаветой Тюдор Филипп II поддерживал хорошие отношения ещё с тех пор, как, будучи королём-консортом Англии, уговорил свою жену королеву Марию Тюдор (Марию Католичку, Марию Кровавую) не казнить Елизавету, с которой связывали свои надежды протестантские оппозиционеры и которая после казни «девятидневной королевы» леди Джейн Грей оставалась единственной законной наследницей Марии, представительницей рода Тюдоров. Кроме того, у Елизаветы было полно собственных проблем с подданными, королевский совет мечтал выдать её замуж, власть её недостаточно укрепилась, хоть корону она носила уже десять лет, и можно было надеяться, что у ней не хватит ни мотивации, ни сил, ни желания вмешиваться в нидерландские дела и вступать во враждебные отношения с могущественнейшей испанской державой.
Чтобы было понятнее, в мире того времени Испания занимала практически то же место, что США в 90-е годы ХХ века. Она находилась на пике своего могущества. Казалось, что Нидерландам некому помочь. Сбежавший Вильгельм Оранский был непопулярным, нехаризматичным, никаким полководцем и ни в какое сравнение не шёл с Эгмонтом и Горном ни по родовитости, ни по реальным достижениям. В довершение всего в самих Нидерландах намечалась гражданская война между католиками и протестантами, позднее разделившая провинцию на будущую Бельгию (оставшуюся испанской, а позднее, по итогам войны за испанское наследство, уже в XVIII веке вернувшуюся к австрийским Габсбургам) и Республику Соединённых провинций (будущие Нидерланды, которые по одной из объединившихся провинций чаще называли Голландией).
В общем, всё говорило о том, что герцог Альба прав и «надо бахнуть». Он и бахнул — был вынесен приговор и состоялась казнь. А потом он бахнул ещё и ещё раз, и ещё много-много раз, потому что, как его и предупреждали, «они посмели». В Нидерландах вспыхнуло восстание, вылившееся в Восьмидесятилетнюю войну, по итогам которой (а на деле гораздо раньше) Испания лишилась не только своей власти над Голландией, но и мировой гегемонии. Голиаф надорвался, пытаясь усмирить незначительную провинцию, населённую «не воинами, а торговцами», не имевшую ни одного шанса победить, но победившую.
Как же это произошло? Если оставить в стороне объяснения советских школьных учеников, утверждавших, что отсталая феодальная Испания проиграла передовой буржуазной Голландии, надо будет признать, что на момент восстания ещё ни Голландия не была буржуазной, ни Испания отсталой. Конфликт первоначально имел религиозную подоплёку: истовые католики Габсбурги занялись искоренением протестантизма как в своих испанских, так и в германских владениях. Германским императорам было сложнее, так как протестантами у них было полстраны, включая представителей высшей знати. А вот у испанских королей практически все подданные были добрыми католиками, кроме некоторых смутьянов в Нидерландах. Королям приходилось помогать своим бедным родственникам, германским императорам, постоянно посылая свои армии на их войну. Логично было повысить налоги и ввести новые пошлины.
Испанские короли думали так же, как многие простые русские люди. Они посчитали, что больше заплатить должна самая богатая провинция («пусть платят богатые»), которая к тому же ещё и не самая лояльная в религиозном плане. Провинция бы и заплатила, если бы речь шла только о налогах. Но весь комплекс фискальных нововведений, включая пошлины и сборы, а также правила торговли, ввоза, вывоза, фрахта судов и т. д., гарантировал быстрое неизбежное и бесповоротное разорение торговли, а население провинции жило именно торговлей. Оно, конечно, и селёдку ловило, и промышленные товары производило, и даже что-то выращивало на своих полях и огородах, но, для того чтобы завезти всё необходимое, включая продовольствие, местное производство которого не покрывало потребности, была необходима ритмичная прогнозируемая торговля. Именно поэтому вся высшая знать провинции поддержала выступление её торгового класса и подписала петицию к королю с просьбой пересмотреть новую фискальную систему.
Но у Филиппа II были огромные планы по установлению единой глобальной католической монархии, требовавшие обильного финансирования. Американского золота не хватало, тем более что в колонии приходилось много вкладывать (строить города и крепости, содержать гарнизоны и флоты), да и губернаторы, как водится, воровали, и премного воровали. В общем, как это бывает всегда с любым государством, лишних денег не было, и нежелание провинции платить столько, сколько надо королю, было воспринято как мятеж похуже обращения части населения в протестантизм. Впрочем, за искоренение протестантизма тоже взялись с огромным рвением.
После казни двух популярных аристократов с родословной, которой и король мог бы позавидовать (а тогда это имело большое значение), население провинций, надеявшееся договориться с испанским королём по-хорошему, поняло, что у него нет выхода: если уж казнили этих, то остальным и подавно нечего рассчитывать на милость. Фискальные интересы короны и экономические интересы провинции расходятся кардинально, корона не намерена идти на уступки, а значит, остаётся одно — победить или умереть. Они могли умереть, но победили потому, что перед Испанией не стояла такая же дилемма, Испания могла позволить себе проиграть. Поначалу в Мадриде, куда при Филиппе II переехал из Толедо королевский двор, этого не знали. Наоборот, там были уверены, что, познав ужас войны на своей территории, мятежники поймут, что любой мир лучше подобного разорения. Испания же не может позволить себе проиграть, так как это подорвёт её престиж как глобальной империи. Но через десятилетия войны выяснилось, что сражающаяся за право жить провинция выигрывает у бившегося за престиж королевства. Королевству было куда отступать, а провинции отступать было некуда.
В итоге, даже несмотря на смертельную вражду католиков и протестантов в Нидерландах, резавших друг друга с редким вдохновением и со зверством, превосходящим даже ужасы французских религиозных войн, против испанцев объединялись все. Сохранить католические Испанские Нидерланды под властью короны удалось только после экономических уступок, на которые пошли преемники Филиппа II. Впрочем, они оказались недостаточными, и свободная Голландия быстро опередила по уровню экономического развития оставшуюся испанской часть Нидерландов (нынешнюю Бельгию), до этого более успешную.
В результате корона потеряла половину богатой провинции, разорила вторую половину и потратила на войну с собственной провинцией столько, что на поддержание глобальной гегемонии не хватило ни сил, ни средств. Да и соседи, воспользовавшись испанской занятостью, решили собственные проблемы и стали активно вмешиваться в военные действия в Нидерландах. Не упадок Испании стал причиной неудачи в Нидерландах, а неудача в Нидерландах стала одной из важнейших причин упадка испанской мировой державы.
А так-то дон Фернандо Альварес де Толедо и Пименталь, герцог Альба-де-Тормес, гранд Испании и кавалер Золотого Руна, был абсолютно прав: всё говорило за то, что «надо бахнуть» и «они не посмеют». Он только об одном не подумал: а что делать, если «они посмеют»? Ведь даже испанская армия не в состоянии вырезать всю провинцию.
Когда говорят, что «надо бахнуть» по европейцам и «они не посмеют», забывают, что они уже посмели. Они не скрывают, что ведут с Россией войну. То есть, взвесив все за и против, они решили, что лучше рискнуть прокси-войной с ядерной державой, чем соглашаться с ней на компромисс. Когда же прокси-война провалилась, они вполне откровенно начали готовиться к открытому столкновению. Спрашивают: «Зачем мы ждём? Ведь они же готовятся с нами воевать!» А зачем ждал Иран, на глазах у которого США создавали группировку сил вторжения, зачем сейчас он согласился на переговоры, которые обречены до начала и за которыми вновь последует война? Зачем США превращаются в посмешище, угрожая Ирану всеми карами земными и тут же пытаясь договориться, притом что всем понятно, что дважды начавшаяся война свидетельствует о невозможности компромисса и обязательно начнётся в третий раз, и будет начинаться, пока не определится победитель?
Затем, что у герцога Альбы было достаточно сил, средств и полномочий, чтобы замирить провинцию и даже добиться увеличения дохода от неё. Просто надо было применить другие методы, не столь радикальные, и прислушаться к людям, которые умели и знали ещё что-то, кроме «надо бахнуть». Затем, что даже в начавшейся войне победа нужна не сама по себе, а такая, которая обеспечит победителю ситуацию лучше предвоенной. Затем, что и голландцы в XVI веке, и иранцы в ХХI начали стрелять куда попало, не задумываясь о последствиях, когда их припёрли к стенке и другого выхода уже просто не было. Припрут к стенке нас — и мы бахнем, и не раз, весь мир в труху. Но потом, когда припрут и если припрут, а пока мы делаем всё, чтобы не припёрли. И получается. Даже храбрые эстонцы, два года носившиеся с идеей блокады российских портов и ареста судов «теневого флота» на Балтике внезапно передумали. При этом никто никуда не бахнул, и даже Нарва всё ещё эстонский город.
https://alternatio.org/article...
