За победу над Оттоманской Портой
Говоря о военных триумфах России в эпоху Екатерины II, мы в первую очередь вспоминаем победы русского оружия над Османской Портой. Кагул и Чесма, Кинбурн и Очаков, Фокшаны и Рымник, Измаил — вот главные вехи этих побед. Сегодняшний наш рассказ посвящён первой из двух русско-турецких войн последней трети XVIII века.
Турецкое государство, этот политический паразит на теле уничтоженной им Византийской империи (и здесь, как водится, не обошлось без содействия крестоносцев, обуянных безумной жаждой наживы и первыми разграбивших сокровищницу античности — Константинополь), в середине интересующего нас столетия уже не угрожало Западной Европе распространением воинствующего исламизма, однако всё ещё представляло определённую опасность для соседей.
Именно поэтому эту полудикую, варварскую в понимании утончённых европейцев страну интриганы с берегов Сены, Темзы, Дуная и Шпрее пытались — и не без успеха — натравить на северного соседа. При этом турки вели себя коварно и непредсказуемо: они в какой-то мере наследовали имперский дух Византии и желали непременно играть роль великой евразийской державы. Но одного желания, естественно, мало.
Страна, продолжавшая существовать в координатах Средневековья, отстала в своём развитии катастрофически. Гигантская сухопутная армия и огромный флот Турции при всём их количественном превосходстве качественно уступали любому вероятному европейскому противнику, включая Россию. Да, в Петербурге ещё помнили неудачный Прутский поход Петра.
Хотя, пусть и отрезанная от Чёрного моря, русская держава в случае войны с Турцией не ограничилась бы, как прежде, в основном сухопутными действиями где-то в далёкой от Стамбула Украине. Теперь, пользуясь благодарностью датчан и временной благосклонностью Англии, её современные линейные корабли могли быть оперативно переброшены с Балтики на Средиземноморье, где в тылу у турок, да вдобавок ещё и в угрожающей близости к султанскому гарему веками тлел не погашенный никакими зверствами огонь греческого сопротивления.
Однако эрдоганы того времени не хотели замечать очевидные вещи. Они устремляли затуманенные кальяном взоры на своего недавнего врага — Польшу. Раздираемая интригами, Речь Посполитая, по крайней мере в лице представителей так называемой Барской конфедерации (по городу Бар в Подолии, но и другое толкование вполне уместно, ибо верховодила, разумеется, шляхта), в своей многовековой ненависти к России, а равно из оппозиции к ставленнику Екатерины королю Станиславу II Августу Понятовскому готова была отдаться в политическом смысле кому угодно, хотя бы и стамбульскому султану в протекторат.
Поводом для войны стал, как сказали бы сейчас, пограничный инцидент. Отряд прорусски настроенных правобережных украинцев, преследуя польских конфедератов, приблизился к Балте, подольскому городку на турецкой уже территории, и после отказа турок выдать «ляхов» выбил и тех и других вон из города. Опрометчивые действия гайдамаков, отвечавших на жестокость врагов едва ли не большей жестокостью, вызвали раздражение в Петербурге: вооружённое выступление было вскоре подавлено. Но султану Мустафе III всё это оказалось как раз на руку: 25 сентября (6 октября н.с.) 1768 года он объявил войну России.
Боевые действия поначалу носили чересчур осторожный характер. Небольшие русские отряды в марте следующего года заняли Азов и Таганрог. Главная же армия под командованием князя Александра Голицына дважды переправлялась через пограничный Днестр, робко подступала к Хотину и оба раза возвращалась на левый берег реки: сказывалось как численное превосходство противника, так и неуверенность русского командующего в собственных силах. В августе осмелевшие турки решились сами перейти реку.
Они были отбиты с такими потерями, что оставили Хотин и в полном беспорядке бежали в Яссы. Голицына произвели в генерал-фельдмаршалы, но заменили на более решительного Петра Румянцева, героя кунерсдорфской битвы.
И впрямь, нельзя было сделать выбора лучше: Румянцев повёл дело так, что вскоре турецкая армия, многочисленная и неповоротливая, начала терпеть одно поражение за другим. Кампания следующего, 1770 года, ознаменовалась для России блистательными победами: 17 (28) июня при Рябой Могиле, 7 (18) июля 1770 при Ларге и, наконец, 21 июля (1 августа) 1770 при Кагуле. Последнее сражение, в котором Румянцев, предводительствуя относительно небольшими силами (около 30 тыс. человек), с минимальными собственными потерями в пух и прах разнёс 150-тысячную турецкую армию визиря Иваззаде Халил-паши, поставило его в ряд величайших полководцев не только отечественной, но и мировой истории.
В этом бою был один особенно драматичный момент: 10 тыс. янычар яростно атаковали и привели в расстройство каре генерал-поручика Петра Племянникова. Увидев, что солдаты Астраханского и Московского полков покидают в панике строй, бросая знамёна, Румянцев поскакал к ним, криком «Ребята, стой!» остановил бегущих и снова повёл вперёд. С фланга 1-я гренадерская дивизия ударила на неприятеля в штыки.
Русская артиллерия хорошенько всыпала им картечью. Янычар частью перекололи, а остальных кавалеристы погнали обратно в ретраншемент. Утром следующего дня разбитая и деморализованная турецкая армия растаяла подобно туману, рассеялась в бегстве, бросив обоз и все орудия.
Позднее, жалуя Румянцева высшей степенью ордена Святого Георгия и званием генерал-фельдмаршала, Екатерина отмечала в своём рескрипте: «Одно ваше слово "стой!” проложило путь новой славе, ибо по сие время едва ли слыхано было, чтоб в каком-либо народе, теми же людьми и на том же месте вновь формировался разорванный однажды каре, в виду неприятеля, и чтоб еще в тот же час, идучи вперед, имел он участие в победе».
Румянцевские офицеры получили различные степени «Святого Георгия». Не остались без внимания и нижние чины: «В память одержанной первою нашею армиею 21 минувшего июля при Кагуле совершенной над неприятелем победы, повелели мы сделать особливые медали, и оными всемилостивейше жалуем всех бывших на сей баталии унтер-офицеров и рядовых, дабы они сей знак храбрости их и оказанной чрез то нам и отечеству услуги носили на голубой ленте в петлице». Отметим особо, что в отличие от прежних времён медаль стала теперь исключительно солдатской (и матросской, о чём будет рассказано далее) наградой.
Дизайн её (автор штемпеля — известный резчик-медальер Тимофей Иванов) в данном случае предельно прост. На аверсе — портрет государыни с круговой подписью. На оборотной стороне крупными буквами: «Кагулъ», а ниже — дата в три строки (разумеется, по старому стилю).
Всего было изготовлено и отослано в армию 18 тыс. экземпляров медали. Их не могло хватить на всех, так как по ведомости, представленной в Военную коллегию, в битве с нашей стороны участвовало 29 157 нижних чинов. Сведений о том, что недостачу восполнили позднее, не имеется.
Вкралась ли тут какая-то ошибка или, что вероятнее, взяли верх доведённые до абсурда соображения престижа, однако на монументе авторства Антонио Ринальди, вскоре воздвигнутом и по сию пору стоящем в Царском Селе, каждый может прочитать, что обратило-де турецкого визиря в
Турецкое государство, этот политический паразит на теле уничтоженной им Византийской империи (и здесь, как водится, не обошлось без содействия крестоносцев, обуянных безумной жаждой наживы и первыми разграбивших сокровищницу античности — Константинополь), в середине интересующего нас столетия уже не угрожало Западной Европе распространением воинствующего исламизма, однако всё ещё представляло определённую опасность для соседей.
Именно поэтому эту полудикую, варварскую в понимании утончённых европейцев страну интриганы с берегов Сены, Темзы, Дуная и Шпрее пытались — и не без успеха — натравить на северного соседа. При этом турки вели себя коварно и непредсказуемо: они в какой-то мере наследовали имперский дух Византии и желали непременно играть роль великой евразийской державы. Но одного желания, естественно, мало.
Страна, продолжавшая существовать в координатах Средневековья, отстала в своём развитии катастрофически. Гигантская сухопутная армия и огромный флот Турции при всём их количественном превосходстве качественно уступали любому вероятному европейскому противнику, включая Россию. Да, в Петербурге ещё помнили неудачный Прутский поход Петра.
Хотя, пусть и отрезанная от Чёрного моря, русская держава в случае войны с Турцией не ограничилась бы, как прежде, в основном сухопутными действиями где-то в далёкой от Стамбула Украине. Теперь, пользуясь благодарностью датчан и временной благосклонностью Англии, её современные линейные корабли могли быть оперативно переброшены с Балтики на Средиземноморье, где в тылу у турок, да вдобавок ещё и в угрожающей близости к султанскому гарему веками тлел не погашенный никакими зверствами огонь греческого сопротивления.
Однако эрдоганы того времени не хотели замечать очевидные вещи. Они устремляли затуманенные кальяном взоры на своего недавнего врага — Польшу. Раздираемая интригами, Речь Посполитая, по крайней мере в лице представителей так называемой Барской конфедерации (по городу Бар в Подолии, но и другое толкование вполне уместно, ибо верховодила, разумеется, шляхта), в своей многовековой ненависти к России, а равно из оппозиции к ставленнику Екатерины королю Станиславу II Августу Понятовскому готова была отдаться в политическом смысле кому угодно, хотя бы и стамбульскому султану в протекторат.
Поводом для войны стал, как сказали бы сейчас, пограничный инцидент. Отряд прорусски настроенных правобережных украинцев, преследуя польских конфедератов, приблизился к Балте, подольскому городку на турецкой уже территории, и после отказа турок выдать «ляхов» выбил и тех и других вон из города. Опрометчивые действия гайдамаков, отвечавших на жестокость врагов едва ли не большей жестокостью, вызвали раздражение в Петербурге: вооружённое выступление было вскоре подавлено. Но султану Мустафе III всё это оказалось как раз на руку: 25 сентября (6 октября н.с.) 1768 года он объявил войну России.
Боевые действия поначалу носили чересчур осторожный характер. Небольшие русские отряды в марте следующего года заняли Азов и Таганрог. Главная же армия под командованием князя Александра Голицына дважды переправлялась через пограничный Днестр, робко подступала к Хотину и оба раза возвращалась на левый берег реки: сказывалось как численное превосходство противника, так и неуверенность русского командующего в собственных силах. В августе осмелевшие турки решились сами перейти реку.
Они были отбиты с такими потерями, что оставили Хотин и в полном беспорядке бежали в Яссы. Голицына произвели в генерал-фельдмаршалы, но заменили на более решительного Петра Румянцева, героя кунерсдорфской битвы.
И впрямь, нельзя было сделать выбора лучше: Румянцев повёл дело так, что вскоре турецкая армия, многочисленная и неповоротливая, начала терпеть одно поражение за другим. Кампания следующего, 1770 года, ознаменовалась для России блистательными победами: 17 (28) июня при Рябой Могиле, 7 (18) июля 1770 при Ларге и, наконец, 21 июля (1 августа) 1770 при Кагуле. Последнее сражение, в котором Румянцев, предводительствуя относительно небольшими силами (около 30 тыс. человек), с минимальными собственными потерями в пух и прах разнёс 150-тысячную турецкую армию визиря Иваззаде Халил-паши, поставило его в ряд величайших полководцев не только отечественной, но и мировой истории.
В этом бою был один особенно драматичный момент: 10 тыс. янычар яростно атаковали и привели в расстройство каре генерал-поручика Петра Племянникова. Увидев, что солдаты Астраханского и Московского полков покидают в панике строй, бросая знамёна, Румянцев поскакал к ним, криком «Ребята, стой!» остановил бегущих и снова повёл вперёд. С фланга 1-я гренадерская дивизия ударила на неприятеля в штыки.
Русская артиллерия хорошенько всыпала им картечью. Янычар частью перекололи, а остальных кавалеристы погнали обратно в ретраншемент. Утром следующего дня разбитая и деморализованная турецкая армия растаяла подобно туману, рассеялась в бегстве, бросив обоз и все орудия.
Позднее, жалуя Румянцева высшей степенью ордена Святого Георгия и званием генерал-фельдмаршала, Екатерина отмечала в своём рескрипте: «Одно ваше слово "стой!” проложило путь новой славе, ибо по сие время едва ли слыхано было, чтоб в каком-либо народе, теми же людьми и на том же месте вновь формировался разорванный однажды каре, в виду неприятеля, и чтоб еще в тот же час, идучи вперед, имел он участие в победе».
Румянцевские офицеры получили различные степени «Святого Георгия». Не остались без внимания и нижние чины: «В память одержанной первою нашею армиею 21 минувшего июля при Кагуле совершенной над неприятелем победы, повелели мы сделать особливые медали, и оными всемилостивейше жалуем всех бывших на сей баталии унтер-офицеров и рядовых, дабы они сей знак храбрости их и оказанной чрез то нам и отечеству услуги носили на голубой ленте в петлице». Отметим особо, что в отличие от прежних времён медаль стала теперь исключительно солдатской (и матросской, о чём будет рассказано далее) наградой.
Дизайн её (автор штемпеля — известный резчик-медальер Тимофей Иванов) в данном случае предельно прост. На аверсе — портрет государыни с круговой подписью. На оборотной стороне крупными буквами: «Кагулъ», а ниже — дата в три строки (разумеется, по старому стилю).
Медаль «За победу при Кагуле»
Всего было изготовлено и отослано в армию 18 тыс. экземпляров медали. Их не могло хватить на всех, так как по ведомости, представленной в Военную коллегию, в битве с нашей стороны участвовало 29 157 нижних чинов. Сведений о том, что недостачу восполнили позднее, не имеется.
Вкралась ли тут какая-то ошибка или, что вероятнее, взяли верх доведённые до абсурда соображения престижа, однако на монументе авторства Антонио Ринальди, вскоре воздвигнутом и по сию пору стоящем в Царском Селе, каждый может прочитать, что обратило-де турецкого визиря в
