Подводная Арктика: военные тайны мира безмолвия

В последнее воскресенье июля в России ежегодно празднуют День Военно-морского флота. Основанный Петром Великим, флот, по словам самого императора, стал «второй рукой государя» и, как метко заметил другой правитель, одним из двух самых надежных союзников державы.

Противостояние мировых держав длится столетиями. Оно велось на суше, на море, в небе, а в XX веке переместилось даже в космос. Однако, как выясняется, примерно в ту же эпоху в недоступных глубинах океана, куда не проникали ни водолазы, ни субмарины, разворачивалась своя, тайная битва.

Ее кульминацией стало продвижение России в Арктику и соперничество за права на арктический шельф. Это гигантская акватория площадью около 26 миллионов квадратных километров, хранящая колоссальные запасы нефти, газа и твердых полезных ископаемых, исчисляемые миллиардами тонн условного топлива. О малоизвестном противостоянии сверхдержав в арктических глубинах – в нашем материале.

Следы на морском дне

Несколько лет назад мировые СМИ взорвала новость о поисках якобы российских подлодок, заполонивших шведские фьорды. Подобные сообщения были частыми в 1970-80-е годы и позволяли Скандинавии существенно наращивать военные бюджеты под предлогом «советской подводной угрозы». Справедливости ради, наши подводники иногда давали для этого повод. В 1981 году у военно-морской базы Карлскруна на мель села советская дизельная подлодка С-363, которую вскоре прозвали «Шведский комсомолец». Официально инцидент объяснили неисправностью оборудования и навигационными ошибками. Командир субмарины капитан 3-го ранга Петр Гущин был отстранен от должности, но скандал получился громким. Это единственный подтвержденный случай нахождения советской подлодки у берегов Швеции.

Однако примерно в те же годы аналитики НАТО и разведки ВМС США были озадачены, изучая фотографии морского дна с четким отпечатком… танковой гусеницы. Родились гипотезы о «подводных танках», способных передвигаться по дну, о субмаринах на гусеничном ходу, о бурении и закладке ядерных зарядов у чужих побережий.

Лишь узкий круг посвященных знал истинное происхождение этого следа. Этих людей называли гидронавтами.

Миссия «Нектон»

…23 января 1960 года мировые информагентства сообщили сенсацию: швейцарец Жак Пикар и американец Дон Уолш на батискафе «Триест» достигли дна Марианской впадины – самой глубокой точки Мирового океана. Покорение «подводного Эвереста» на глубине 10 912 метров вошло в историю и учебники.

Позже Пикар в книге «Глубина 11 тысяч метров» отметит: «Во время этих опытов нашпигованный гидрофонами «Триест», представлявший собой идеальное подслушивающее устройство по сравнению с любым надводным кораблем, стал базой для изучения так называемого «звукового канала»…
Речь идет об особых акустических слоях-волноводах. Их открыли в военные годы; была установлена зависимость их формирования от температуры, солености и давления воды. Попадая в такой канал, звуковая волна не рассеивается и может распространяться на тысячи километров. Одни звуковые каналы носят временный характер, другие существуют долго. Они формируются на определенной глубине. При понижении температуры скорость звука падает, но с ростом давления на глубине – вновь увеличивается. В результате возникает зона, где звук движется с максимальной скоростью, – это и есть «звуковой канал»; он изолирует звуковую волну от поверхности и дна, где она затухает».

Дело в том, что подводные лодки имеют уязвимости. Во-первых, у них, вопреки стереотипам, нет иллюминаторов, и под водой они движутся практически вслепую, по приборам. Во-вторых, для получения сообщения с базы им необходимо всплывать или поднимать антенну. Звуковые же каналы открывали возможность связи с субмариной, невзирая на глубину ее погружения.

За строками новостей остался факт, что в двухстах милях от Марианской впадины находится остров Гуам – крупнейшая военно-морская база США. А покоритель глубин Дон Уолш был не просто исследователем, а офицером ВМС США. Погружение стало частью секретной программы флота США под названием «Операция «Нектон». Рекордное достижение, по мнению экспертов, служило прикрытием для исследований в области подводной акустики и связи.

В ходе тех изысканий американцы, вероятно, изучали и другой ключевой вопрос – на какой глубине эффективнее размещать гидрофоны системы СОСУС (SOSUS), созданной для обнаружения и идентификации подлодок. Субмарина в движении создает шум.

Разместив на океанском дне целые гирлянды «жучков», американцы получили возможность «прослушивать» акваторию и вычислять направление на источник сигнала. Было утрачено главное преимущество подводной лодки – скрытность.

В начале 60-х станция НАТО на мысе Гаттерас впервые засекла советскую дизельную подлодку, а спустя две недели станция на Барбадосе – атомную.

Имевшиеся в СССР рабочие подводные аппараты были рассчитаны на глубины лишь 200–300 метров. Этого было катастрофически мало. Стояла задача освоить глубины до двух километров. Не хватало и специалистов с опытом длительной работы на таких глубинах.

Путь в пучину

Отбор первых гидронавтов проводился по критериям, схожим с отбором космонавтов.

«Начиналось все с медицинского обследования, – рассказывает «Культуре» старший гидронавт-испытатель, бортинженер полковник медицинской службы Алексей Киселев. – К кандидатам предъявлялись жесткие требования: офицеры, отслужившие на подлодках не менее пяти лет и имевшие опыт как минимум трех боевых походов».

Сохранить идеальное здоровье после пяти лет службы в тесных отсеках субмарин в условиях автономных плаваний удавалось немногим. В среднем отсеивалось 49 кандидатов из 50. Сначала на медкомиссиях флотов (формально – для водолазов-глубоководников, слово «гидронавт» было засекречено), а затем в ходе углубленных обследований в специальных отделениях флотских госпиталей. В дальнейшем гидронавты ежегодно проходили двухнедельную диспансеризацию. Малейшие отклонения от нормативов становились основанием для отстранения от работы.

Первым кандидатам пришлось сложнее всего. По словам врача-гидронавта Алексея Киселева, из-за интенсивного рентгеновского облучения во время длительных обследований у многих отмечались нарушения в анализах крови (к счастью, обратимые). Опыта и отработанных методик отбора тогда еще не было. Именно поэтому среди гидронавтов оказалось несколько медиков. Они должны были следить за состоянием коллег и анализировать собственные ощущения. Однако позволить себе «просто врача» в экипаже глубоководного аппарата из трех человек было невозможно.

Да и в более поздних атомных глубоководных станциях с экипажем в десяток человек медики параллельно отвечали за системы регенерации воздуха, жизнеобеспечения и даже… приготовление пищи. Хотя в случае необходимости, как и все члены экипажа, могли управлять аппаратом.

«В январе 1978 года, в первый день на новом месте службы, вхожу в отдел, знакомлюсь и представляюсь: "Майор медицинской службы Киселёв Алексей, врач с атомной подлодки Камчатской флотилии", – вспоминает ветеран. – А там сидят человек двенадцать. У каждого на столе стопки технических описаний, инструкций, чертежей. Сел за свободный стол, открыл первую попавшуюся папку. А там электросхемы, чертежи механизмов. Захлопнул, сижу в раздумьях: зачем мне это? Я же медик