Как русская пехота стала законодателем военной «моды»
Записки графа Александра Ланжерона, генерал-губернатора Новороссии и боевого офицера екатерининской эпохи, рисуют парадоксальный портрет русской армии второй половины XVIII века. Это была армия, одерживавшая блестящие победы, но изнутри подтачиваемая системными пороками, которые французский эмигрант на русской службе описывал с беспощадной откровенностью.
Темная сторона рекрутчины и казнокрадство как система
Рекрутские наборы, по наблюдению Ланжерона, были источником чудовищных злоупотреблений. Помещики, стремясь сохранить лучших работников, отправляли в армию «неисправимого вора, пьяницу или лентяя». Даже формальные требования к здоровью и росту рекрутов легко обходились. Но главная трагедия разворачивалась в пути: до сборных пунктов из-за болезней, истощения и дурного обращения добиралась едва половина призванных. Остальных, как отмечал граф, офицеры-сопровождающие часто продавали или возвращали в имения, списывая потери как умерших.
Не менее порочной была система снабжения. Чиновники провиантской и комиссариатской комиссий, по словам Ланжерона, представляли собой «наглых мошенников», ежегодно воровавших суммы, «которые невозможно исчислить». Они сговаривались с полковыми командирами о завышении цен или списывали якобы сгнивший хлеб, чтобы затем продать его. Несмотря на суды, виновные почти никогда не несли наказания, а доходные места в этих ведомствах в Петербурге покупались за огромные взятки.
Гвардейский фаворитизм: карьера вместо службы
Коррупция пронизывала и кадровую политику. Высшие армейские чины становились привилегией гвардейцев, многие из которых никогда толком не служили. Детей знати с рождения записывали сержантами в гвардию, а к 20 годам они, минуя все ступени, могли получить командование полком — самым доходным местом в армии. Эти молодые командиры, как иронизировал Ланжерон, часто лучше разбирались в полковой экономике, чем в военной тактике.
Тысячи сверхкомплектных гвардейских сержантов жили в своих имениях, а затем переводились в армейские полки капитанами, отнимая роты у опытных, но не имевших связей поручиков. Награды также распределялись не по заслугам, а по чину и протекции. Волонтеры из придворных, приезжавшие в действующую армию лишь за орденами, успешно отнимали их у действительно храбрых офицеров.
Парадокс: лучшая пехота Европы
Несмотря на все эти язвы, Ланжерон, воевавший под началом Румянцева и Суворова, называл русскую армию лучшей в мире, а пехоту и артиллерию — непревзойденными. Он с восторгом описывал реформу обмундирования, проведенную Потемкиным: удобные сапоги, широкие панталоны с кожаным низом, легкие мундиры. Эта практичная форма, по его мнению, превосходила все европейские образцы, а отказ от пудреных париков и кос в пользу короткой стрижки был революционным шагом к гигиене и здравому смыслу.
Особое восхищение у графа вызывал Александр Суворов, которого он именовал «величайшим полководцем, какого Россия когда-либо производила». Ланжерон был убежден, что под командованием Суворова союзные армии могли бы взять Париж еще в 1790-х годах. Главной же силой армии он считал русского солдата, сочетавшего выносливость, храбрость и непоколебимый дух. «Их гораздо легче убить, чем победить», — цитировал Ланжерон прусского короля.
Ланжерон служил в эпоху, когда русское оружие одерживало одну победу за другой, отвоевывая Крым и выходя к Черному морю. Однако его записки — это не хроника триумфов, а трезвый анализ системных проблем, которые ограничивали потенциал даже этой грозной военной машины. Его главный вопрос звучит актуально и сегодня: каких вершин могла бы достичь страна, если бы сумела искоренить внутренние пороки, десятилетиями сопровождающие ее величие. Критический взгляд со стороны опытного администратора и воина делает эти мемуары ценнейшим источником для понимания истинного устройства имперской России на пике ее могущества.
