Женщины на войне: правда, о которой не принято говорить

«Мы ехали много дней... На одной из станций вышли с девчонками с ведром, чтобы набрать воды. Оглянулись и замерли: один за другим шли составы, и в них — одни девушки. Поют. Машут нам — кто косынками, кто пилотками. Тогда стало ясно: мужчин не хватает, они полегли в земле. Или в плену. Теперь мы — вместо них... Мама написала мне молитву. Я положила её в медальон. Может, это и помогло — я вернулась домой. Я целовала медальон перед боем...»

«И когда он показался в третий раз — это же мгновение: то появится, то скроется, — я решила стрелять. Решилась, и вдруг мелькнула мысль: это же человек, хоть и враг, но человек. У меня задрожали руки, по всему телу пробежала дрожь, озноб. Какой-то страх... Это ощущение до сих пор иногда приходит ко мне во сне... После фанерных мишеней стрелять в живого человека было невыносимо трудно. Я видела его в оптический прицел, отчётливо. Будто он совсем близко... И внутри что-то сопротивлялось... Что-то не давало, не могла решиться. Но я взяла себя в руки, нажала на спуск... Не сразу у нас это получалось. Не женское это дело — ненавидеть и убивать. Не наше... Приходилось себя убеждать. Уговаривать...»

«Однажды ночью разведку боем на нашем участке вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы донёсся стон. Остался раненый. «Не ходи, убьют, — не пускали меня бойцы, — видишь, уже светает». Не послушалась, поползла. Нашла его, тащила восемь часов, привязав ремнём за руку. Приволокла живого. Командир, узнав, сгоряча объявил пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал иначе: «Заслуживает награды». В девятнадцать лет у меня была медаль «За отвагу». В девятнадцать лет я поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба лёгких, вторая пуля прошла между позвонков. Ноги парализовало... И меня сочли убитой... В девятнадцать лет... У меня сейчас внучка такого возраста. Смотрю на неё — и не верю. Дитя!»

«У меня было ночное дежурство... Зашла в палату к тяжелораненым. Лежит капитан... Врачи предупредили перед дежурством, что ночью он умрёт... Не дотянет до утра... Спрашиваю его: «Ну, как? Чем помочь?» Никогда не забуду... Он вдруг улыбнулся, такая светлая улыбка на измученном лице: «Расстегни халат... Покажи мне свою грудь... Я давно не видел жену...» Мне стало стыдно, я что-то пробормотала в ответ. Ушла и вернулась через час. Он лежал мёртвый. И та же улыбка на лице...»
«Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание... Очнулась уже вечером. Подняла голову, попробовала сжать пальцы — вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: «Вы кто? Откуда?» Подошла ближе, ахнула: «Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет». Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в чувство, и снова слышится: «Скорей! Быстрей!» И опять — «Скорей! Быстрей!» Через несколько дней у меня ещё брали кровь для тяжелораненых».

«А девчонки рвались на фронт добровольцами, трус сам воевать не пойдёт. Это были смелые, необыкновенные девушки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края были на втором месте после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Я вам расскажу... Мы поднялись в атаку, а нас начал косить пулемёт. Батальона как не бывало. Все полегли. Они были не все убиты, много раненых. Немцы бьют, огонь не прекращают. Совсем неожиданно из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом вторая, третья... Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого нужно было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемёт — это тоже надо было тащить. В сорок первом вышел приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награде за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с оружием — медаль «За боевые заслуги», за двадцать пять человек — орден Красной Звезды, за сорок — орден Красного Знамени, за восемьдесят — орден Ленина. А я вам описала, что значило спасти в бою хотя бы одного... Из-под пуль...»
«Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда наш командир полка получил знамя и скомандовал: «Полк, под знамя! На колени!», мы все почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слёзы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения, у меня была «куриная слепота» от недоедания, от нервного переутомления, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, на следующий день я была здорова, я выздоровела от такого потрясения всей души...»

«Мы же были совсем молоденькими, когда ушли на фронт. Девочки. Я за войну даже подросла. Мама дома померила... Я выросла на десять сантиметров...»
..........................................
«Организовали курсы медсестёр, и отец отвёл нас с сестрой туда. Мне — пятнадцать лет, сестре — четырнадцать. Он говорил: «Это всё, что я могу отдать для победы. Моих девочек...» Другой мысли тогда не было. Через год я попала на фронт...»
..........................................
«У нашей матери не было сыновей... А когда осадили Сталинград, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к тому времени уже воевал...»
...............................................
«Меня мобилизовали, я была врачом. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шёл в военкомат рано утром. Он шёл получать мой аттестат и шёл специально рано, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте...»
..............................................
«Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тёте, зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
— Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое карточки, что такое блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я сама. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: «Когда я дорасту до этой винтовки?» И все вдруг стали просить, вся очередь:
— Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали».

«И у меня впервые в жизни случилось... Наше... Женское... Увидела я у себя кровь, как закричу:
— Меня ранило...
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
— Куда ранило?
— Не знаю куда... Но кровь...
Он, как отец, всё объяснил... Я после войны лет пятнадцать каждую ночь ходила в разведку во сне. И с