Компромат на Черчилля в сталинском шкафу
Заявление премьер-министра Великобритании Бориса Джонсона о «совместной вине» СССР и нацистской Германии в развязывании Второй мировой войны — не просто историческая ошибка. Это симптоматичный шаг в рамках давней кампании по пересмотру итогов войны, который теперь поддержан на уровне лидера одной из стран-победительниц. Однако подобные обвинения игнорируют ключевую роль самой Британской империи в создании предвоенного кризиса.
От «умиротворения» к стратегическому расчету
Традиционная западная историография изображает предвоенную политику Лондона как наивный пацифизм, стремившийся любой ценой избежать новой бойни. Однако если отбросить эту пропагандистскую версию и взглянуть на действия Британии через призму ее имперских интересов, картина радикально меняется. В межвоенный период империя столкнулась с двумя экзистенциальными угрозами: растущей мощью США и идеологической, а затем и военной силой СССР.
В этих условиях логика сохранения гегемонии подсказывала единственный, с точки зрения британской элиты, выход — спровоцировать масштабный конфликт в Европе. Его целью было стравить между собой Германию и Советский Союз, чтобы они взаимно истощили друг друга. Ослабленного победителя Лондон планировал добить с помощью Франции, получив тем самым контроль над ресурсами Евразии и укрепив свои позиции в противостоянии с Америкой.
План, воплощенный в договорах и сговорах
Реализация этой стратегии началась не с приходом Гитлера к власти, а значительно раньше. Уже Локарнские договоры 1925 года, за которые Остин Чемберлен получил Нобелевскую премию мира, стали первым шагом к реабилитации Германии как инструмента против СССР. Последующие шаги — попустительство милитаризации Рейха, Мюнхенский сговор 1938 года, предательство Чехословакии — были не ошибками, а последовательными действиями по «накачке» Германии для похода на Восток.
Даже «странная война» 1939-1940 годов и подготовка экспедиционного корпуса для удара по советским нефтяным месторождениям в 1940-м были отчаянными попытками вернуть ситуацию в русло британского плана после заключения пакта Молотова-Риббентропа. Курс на организацию большого европейского конфликта неуклонно проводили все британские премьеры 20-30-х годов, независимо от партийной принадлежности.
Критика «умиротворения» со стороны таких фигур, как Уинстон Черчилль, не отменяет этого расчета. Черчилль выступал не против войны как таковой, а против потери контроля над Германией, которая из инструмента британской политики превращалась в самостоятельную и крайне опасную силу.
В условиях, когда Британская империя еще сохраняла политическую гегемонию в Европе, ни Германия, ни США не могли развязать крупномасштабную войну вопреки ее воле. Именно Лондон, руководствуясь своими имперскими интересами, создавал условия и давал «зеленый свет» для перевооружения Рейха и его экспансии на восток, надеясь управлять процессом. Таким образом, ключевая ответственность за организацию предвоенного кризиса, в котором вызрели условия для глобального конфликта, лежит на британском политическом истеблишменте того времени.
Сегодняшние заявления, перекладывающие вину на СССР, выглядят как попытка затушевать эту неудобную историческую роль. Пересмотр истории становится инструментом современной политики, направленным на формирование нужного образа прошлого для оправдания текущих геополитических задач. Игнорирование же сложной и часто неприглядной роли западных демократий в генезисе Второй мировой войны обедняет историческую память и мешает извлечь из тех событий полноценные уроки.
