Ростислав Ищенко: нормандский учёт и налоги как модель власти на Украине

В 1066 году герцог Нормандии Вильгельм II Бастард завоевал Англию и стал королём Вильгельмом I Завоевателем. По оценке публициста, успех был нестандартным и во многом случайным. Войско Вильгельма насчитывало, по разным данным, 7–8, а то и 10–12 тысяч человек, а англосаксонская армия была примерно такой же по численности. Однако сопоставление с нормандским опытом, по мнению автора, помогает понять, как устроено господство победителя и почему оно оказалось устойчивым.

Битва, которую выиграли на грани поражения

Битва при Гастингсе длилась весь день, и перелом наступил тогда, когда норманны Вильгельма уже начали колебаться. Англосаксонская армия Гаральда Годвинсона включала, помимо ополчения, 2–3 тысячи профессиональных королевских гвардейцев (хускерлов). За две недели до Гастингса она разбила при Стамфорд-Бридже армию вторжения короля Норвегии Харальда III Сурового, что, по мнению публициста, говорит о высоких боевых качествах англосаксов.

Потери Вильгельма в этом бою были значительными, и сил для оккупации всей страны у него оставалось немного. К тому же Гарольд привёл под Гастингс далеко не все силы: часть отрядов провинциальных ярлов ещё только собиралась. После гибели Гарольда Лондон закрыл ворота и признал королём Эдгара Этелинга, законного представителя правившей уэссекской династии. Тем не менее, по логике автора, Вильгельм с потрёпанной небольшой армией, в чужой и враждебной стране, перед закрытыми воротами столицы сумел переломить ход событий и утвердить нормандское господство, превратив англосаксонское королевство во франко-нормандское. Сопротивление при этом не прекратилось: Эдгар Этелинг признал Вильгельма королём только в 1074 году, а до того несколько раз пытался отстоять своё право на престол, в том числе с помощью шотландцев.

Учёт, налог и право короны

Главное, что, по мнению публициста, отличало нормандский порядок, — отсутствие всякой попытки понравиться покорённым. Герцог не предлагал англосаксам «образа будущего» и не заботился о привлекательности своего правления. Во главу угла был положен строгий учёт и контроль. Его «Книга страшного суда», в которую по королевскому приказу занесли все активы Англии «до последнего деревца» с указанием, кто чем пользуется и какой налог с него причитается, до сих пор вспоминается англичанами так же, как на Руси вспоминают перепись Батыя в 40-х годах XIII века. Разница, по словам автора, в том, что переписчики Вильгельма оказались точнее и дотошнее монголов, а сам Вильгельм никому не передоверил сбор налогов.

Военная знать действительно получила крупные владения, конфискованные у англосаксонской аристократии. Но Вильгельм и его преемники сохранили за короной преимущественное право на переданные в лен земли. Последующая английская история, по данным автора, полна конфискаций у слишком разросшихся владений, зачастую без повода вроде мятежа: король просто дробил чрезмерные наследства, чтобы ни один феодал не стал чрезмерно сильным. Благодаря этому английские монархи, начиная с Вильгельма, почти не сталкивались с раздроблением государства, которое преследовало всю Европу.

Обратной стороной этого стала борьба за власть. Англия почти избежала борьбы за феодальные вольности, зато борьба за само право распоряжаться страной велась с особым ожесточением. Автор перечисляет гражданскую войну императрицы Маргариты против Стефана Блуазского, мятежи сыновей Генриха II и его жены Алиеноры Аквитанской, мятежи лордов-апеллянтов, переворот Генриха Болингброка, войну Алой и Белой роз и борьбу парламента с абсолютизмом Стюартов в XVII веке. Поскольку ослабить собственную автономию от власти было невозможно, сама власть становилась призом, и победитель получал всё. Внутриполитическому компромиссу англичане научились лишь к концу XVII — началу XVIII века. Внешнеполитический компромисс, по мнению публициста, до сих пор чужд британской культуре: Альбион стремится к победе, сколько бы поражений ни потерпел по пути.

Цена абсолютной власти на Украине

Публицист переносит эту схему на Украину, которую он называет необандеровской системой, построенной на принципе «Бандера прыйдэ, порядок навэдэ». По его оценке, после переворота 2014 года жить стало хуже всем слоям населения, а при нынешней власти — в разы хуже. Работы становится меньше, зарплаты ниже, а криминала больше, и к бандитам добавляются государственные силовики, которые, по словам автора, ведут себя ещё хуже. Иммунитета от уголовного преследования или внезапного насилия, по его мнению, не имеет никто: ни деньги, ни должность больше не спасают. Законы, по его выражению, перестали действовать, и, по его словам, Зеленский становится для системы сам себе законом.

Ситуация, по версии автора, куда хуже английской XI–XVII веков, но население упорно сохраняет и государство, и режим. Разногласия касаются только одного вопроса: кто именно будет обладать абсолютной властью и, соответственно, притеснять «чужих» в пользу «своих». Именно эта абсолютная власть, по мнению публициста, и составляет притягательность бандеровского порядка. Поэтому многие противники режима, в том числе перебравшиеся в Россию, мечтают не о разрушении системы, а о смене её руководства — по принципу «стану я хорошим диктатором и отправлю в концлагерь исключительно плохих людей, а хороших назначу в охрану».

Из этого автор делает вывод, что ответ на вопрос о судьбе Украины после победы лежит в сфере устройства власти, а не в смене персоналий. Англия училась внутриполитическому компромиссу около шестисот лет. Новые информационные условия, по его мнению, могут ускорить процесс, но не настолько, чтобы сознание сменилось в первом поколении. Освобождённый раб, как пишет публицист, мечтает не о всеобщем равенстве, а о собственном рабовладении, поэтому на исправление сознания уйдут пятьдесят–сто лет. Пока оно исправляется, система, в которой право сильного устанавливает порядок, будет для оставшегося населения вполне подходящей.

Право победителя и второе поколение

Почему доминирует русская культура, автор объясняет просто: Россия победила, а значит, имеет право устанавливать свой порядок. Этот порядок, по его словам, понятен человеку, привыкшему жить при бандеровской власти. Постепенно такой человек, по мнению публициста, научится ценить то, что его не ловит ТЦК и не убивают в «секретных нацистских тюрьмах», что есть работа и можно без проблем содержать себя и детей. Но в первом поколении к победителям будут относиться так же, как англосаксы относились к норманнам: победители имеют право, но всё равно остаются чужими.

Второе и последующие поколения, по мнению автора, захотят сами принадлежать к лагерю победителей, тем более что они не воевали. В качестве примера он приводит Айвенго, сына Седрика Саксонца: тот надевал короткий нормандский плащ, сопровождал Ричарда I Львиное Сердце в крестовом походе, участвовал в турнирах и при дворе нормандских королей явно чувствовал себя лучше, чем в родовом замке. Если потомок англосаксов смог приобщиться к франко-нормандской культуре, то, по логике публициста, потомки украинизированных русских вернутся в лоно русской культуры. Для них этот переход окажется куда естественнее, чем искусственное признание себя украинцами для их родителей.

Публицист заключает, что если не ломать народные привычки, а использовать их во благо, со временем всё образуется. Спешить при этом, по его позиции, некуда, а жалеть никого не нужно. Из этой логики следует, что в обозримой перспективе вопрос пойдёт не о смене власти, а о том, как долго продлится переходный период и какое поколение первым примет новый порядок как свой.

По материалам: Ростислав Ищенко, cont.ws