Отряд 731 действовал вопреки воле Императора: японский суд грозил за это казнью
Обсуждение японских военных преступлений времен Второй мировой обычно строится вокруг Токийского и Хабаровского трибуналов. Но куда интереснее другое: для осуждения виновных вовсе не требовалось никакого международного суда. Достаточно было обычного японского суда, действовавшего на основании законов Японской империи. И приговор этот был бы исключительно суровым.
Чтобы понять логику, надо вспомнить, как вообще устроена была власть в довоенной Японии. Конституция 1889 года делала Императора источником суверенитета и средоточием всех ключевых прерогатив. Международные договоры и соглашения были его личным делом — ни парламент, ни кабинет министров не имели здесь права голоса. Проекты соглашений обсуждались в Тайном совете при Императоре, а ратификация шла императорским указом. В результате международное соглашение получало силу, равную обычному закону империи, но не выше него.
Именно поэтому пакт Бриана — Келлога от 27 августа 1928 года, на который так любят ссылаться апологеты международных трибуналов, в случае Японии означал буквально следующее: сам Император взял на себя обязательство осуждать войну и решать конфликты мирными средствами. Его подданных это не касалось. Они должны были неукоснительно выполнять то, что им приказал Император. А за неподчинение указам полагалось суровое наказание: гражданским — смертная казнь через повешение за оскорбление Величества или мятеж, военнослужащим — расстрел, пожизненная каторга или тюрьма за прямой отказ выполнить приказ, коллективное неповиновение или самовольные действия.
И вот здесь начинается самое интересное. Практически всё, что инкриминировалось подсудимым на Хабаровском и Токийском процессах, произошло вопреки воле и приказам Императора. Возьмем Маньчжурский инцидент 1931 года. До него Император Сёва дважды — в июле и сентябре — требовал от военного министра Дзиро Минами обеспечить строгую дисциплину в Квантунской армии, где уже созрел заговор с целью самовольного начала войны. Когда конфликт все-таки начался, Император потребовал его локализовать. Но в тот же день, 22 сентября 1931 года, командующий японскими силами в Корее генерал Сэндзюро Хаяси самовольно приказал своим войскам выступить в Маньчжурию. В этом мятеже участвовал Генеральный штаб, который стал давить на Императора и добился постепенного оправдания самовольных действий.
Система власти, при которой Император обладал высшей и неограниченной формальной властью, а реальные штыки, пушки и иены были в руках клики милитаристов, объединившихся с промышленными конгломератами, имела фатальный изъян. Император не имел реальных средств добиться исполнения своих приказов, а ссылкой на его волю можно было оправдать что угодно. Указы публиковались в официальном вестнике «Канпо», но понять их было трудно из-за сложного архаичного языка. В армии вестник доставлялся только в штабы дивизий и армий, где его изучали офицеры юридической службы и командование. Солдатам и офицерам среднего звена самостоятельное чтение «Канпо» не дозволялось — до них доводились лишь выдержки из приказов высшего командования со ссылками на указы Императора. В таких условиях исказить волю Императора и приказать солдатам именем Императора делать прямо противоположное было проще простого. Тем более что отказ от исполнения приказа карался расстрелом в военное время — это обстоятельство признал даже Хабаровский процесс в качестве смягчающего.
Теперь перейдем к отряду 731, который стоял на том же фундаменте неподчинения Императору. Здесь бросается в глаза вопиющее противоречие между исключительным гуманизмом Императора Сёва, пожертвовавшего всеми своими божественными привилегиями ради спасения японского народа, и столь же исключительной жестокостью генерала Сиро Исии. Решение о капитуляции было личным решением Императора, реализованным вопреки сопротивлению ряда военных чинов. Совершенно невозможно считать, что указание мучить узников в отряде 731 исходило от Императора. К тому же Сёва хорошо разбирался в биологии, и его нельзя было ввести в заблуждение наукообразной терминологией докладов.
Что же предписывали императорские указы и основанные на них директивы Генштаба? В августе 1936 года начальник Генерального штаба принц Канин Котохито подписал директиву № 7, которая образовала в Квантунской армии Управление по водоснабжению и профилактике эпидемий во главе с военврачом 1-го ранга Сиро Исии. В 1940 году начальник Генерального штаба генерал принц Асака Ясухико и военный министр Хидэки Тодзио подписали директиву № 14, преобразовавшую управление в Отдел эпидемической профилактики и очистки воды, разрешившую создать экспериментальный сектор и введшую режим строгой секретности. Ни в одной из этих директив не было ни слова о проведении экспериментов на живых людях. Дословно директива № 7 предписывала проведение всесторонних исследований в области микробиологии, вирусологии и методов противодействия биологическим агентам силами и средствами, необходимыми для обеспечения превосходства Императорской армии. Директива № 14 разрешала создать Экспериментальный сектор для проведения испытаний и устанавливала высший режим секретности.
Эти директивы нередко трактуют расширительно: мол, написано одно, а имелось в виду другое. Но приказ однозначен, буквален и достаточен; он должен исполняться точно так, как написано. Для разъяснения терминов и процедур существуют уставы и инструкции. Начальник Генштаба предписывает организовать караульную службу одной фразой. Командир берет Устав караульной службы, где расписана вся процедура, и на основании приказа и Устава составляет свой приказ. Так приказ идет вниз, вплоть до сержанта, который отдает устное приказание солдатам. Жестко, однозначно, буквально. Это один из главных устоев любой армии.
Поэтому военврач Исии, получив приказ начальника Генштаба, должен был открыть Военно-санитарный устав, в котором гигиенические исследования определялись как меры по недопущению небоевых санитарных потерь личного состава, то есть защита войск от заразных заболеваний, а специальные исследования в области защиты — как разработка средств защиты на случай применения противником химического или бактериологического оружия. Этими мерами его законные полномочия как начальника отряда 731 однозначно и буквально ограничивались. Всё, что выходило за эти рамки, следует рассматривать как превышение полномочий.
При этом надо понимать, что основания для создания специального военно-медицинского отряда в Маньчжурии были более чем весомыми. На этой территории существовали природные очаги острозаразных заболеваний. Легочная и бубонная чума в Монголии и Северо-Западной Маньчжурии, носителями которой были тарбаганы и суслики. Сибирская язва повсеместно, особенно в пойме Сунгари. В Харбине, Мукдене и Северном Китае — брюшной тиф, сыпной тиф и холера. В 1910–1911 годах в Маньчжурии была эпидемия легочной чумы, унесшая около 60 тысяч жизней. Вторая эпидемия 1920–1921 годов убила 9300 человек, в том числе 3000 в Харбине. Ежегодно с 1935 по 1944 год фиксировались десятки и сотни случаев чумы в приграничных с Монголией районах. Десятки тысяч человек ежегодно умирали от дизентерии, холеры и тифа. В Маньчжурии также имели широкое распространение раневые, гнойные и анаэробные инфекции — газовая гангрена, столбняк, стрептококковый сепсис. Холодными зимами типовым явлением были сильные ожоги людей, спавших на перегретых канах, которые «лечили» золой или речным илом, что приводило к ожоговому сепсису, практически поголовно смертельному. Был еще акушерский столбняк, когда пуповину перерезали кухонными ножами, а рану присыпали землей. В некоторых уездах до прихода японцев от столбняка погибало до 20–30% новорожденных.
Пребывая на такой территории, японские войска сталкивались с риском высоких санитарных потерь из-за инфекций. И это давало преимущество над войсками китайских милитаристов и партизан, которые косили природные холера, дизентерия и сыпной тиф. Китайские отряды обычно пили сырую воду рек, болот и деревенских колодцев поблизости от выгребных ям, а также были почти на 100% завшивлены. По некоторым сведениям, на одного убитого китайского солдата приходилось 4–7 солдат, умерших от инфекций. Во время отступления китайских войск после битвы при Ухани в 1938 году холера поразила до 20% китайских войск, а смертность достигала 40–50%. Войска Гоминьдана в южных провинциях и Бирме несли тяжелые потери от малярии, а в Северо-Восточной армии Чжан Сюэляна происходили ежегодные зимние вспышки сыпного тифа. Если вражеские войска болеют, а свои — нет, даже без специального заражения, это ли не преимущество?
К слову, именно Исии внес немалый вклад в резкое сокращение заболеваемости заразными болезнями в Маньчжурии. Под его руководством был введен погранично-карантинный контроль на всех узловых станциях, поголовная вакцинация японских войск, служащих и граждан, китайского и маньчжурского населения городов, жесткий карантин при вспышках заболеваний, а также массовое употребление изобретенных Исии обеззараживающих фильтров для воды.
Однако как военнослужащий и как врач Исии одновременно подчинялся военным и общегражданским законам, которые категорически запрещали ему проведение экспериментов на живых людях и особенно вивисекцию. Главным законом, определявшим его полномочия как врача, был «Закон о врачах» 1906 года, где врачебная практика формулировалась как лечение, профилактика и облегчение страданий конкретного пациента. 25 февраля 1942 года был принят «Закон о национальной медицине», сделавший медицинскую практику общественным благом и обязанностью перед государством. «Закон о врачах» вошел в его состав почти с теми же формулировками.
Для опытов над людьми существовали две статьи Уголовного кодекса Японии: статья 199 — умышленное убийство, и статья 204 — нанесение телесных повреждений, включая умышленное заражение болезнями и вивисекции, не приводящие к смерти, или статья 205 — нанесение телесных повреждений, приведших к смерти. Поскольку Исии занимался медицинской практикой на территории Маньчжоу-Го, он должен был подчиняться и маньчжурским законам: с 1939 года Маньчжоу-Го по соглашению с Японией отменила экстерриториальный статус граждан Японии на своей территории. В Маньчжурии был свой «Закон о врачах», скопированный с японского, с той поправкой, что врач имел право организовывать противоэпидемиологические и санитарные мероприятия для пресечения заразных заболеваний. Уголовный кодекс Маньчжоу-Го 1935 года также имел аналогичные статьи: 211 — умышленное убийство, 217 — тяжкие телесные повреждения. А вскрытие и сжигание трупов без официального медицинского или судебного заключения, согласно статье 174, считалось надругательством над телами умерших.
Массовый характер опытов, жестокие мучения и многочисленные смерти, организованный характер преступлений, вовлечение многих лиц и использование служебного положения безусловно были бы квалифицированы любым судом как отягчающее обстоятельство, ведущее к максимальному наказанию — смертная казнь через повешение в обеих гражданских юрисдикциях.
Самое интересное, что у Исии вовсе не было никакой практической необходимости грубо попирать «Закон о врачах» и кого-то умышленно заражать. В Маньчжурии и так были тысячи и тысячи больных самыми разными болезнями на любой стадии. Процветали микст-инфекции, когда человек болел одновременно брюшным тифом и дизентерией или малярией и сыпным тифом. Встречались редкие сочетания чумы и тифа или сибирской язвы и тифа — например, в результате употребления мяса павшей от сибирской язвы коровы, запитого водой из зараженного холерой колодца. Раневые и прочие инфекции не поддавались точному учету и тоже нередко были комбинированными. Иными словами, Исии имел полную возможность производства широкого круга медицинских опытов, не нарушая ни одной черты иероглифа императорского указа и закона о врачах. Ему достаточно было открыть сеть инфекционных госпиталей, куда свозились бы зараженные, где можно было брать образцы штаммов бактерий, проверять полученные в лаборатории сыворотки бактериофагов в порядке экспериментального лечения и отрабатывать лечебные процедуры, что «Законом о врачах» дозволялось и поощрялось. При необходимости можно было создать коллекцию наиболее агрессивных штаммов, размножать которые Исии умел.
Таким образом, его исследовательский отдел, производивший опыты над людьми в пригороде Харбина Пинфане, был чистым самоуправством и превышением данных ему императором Сёва и без того очень широких полномочий. Исии превысил полномочия, данные ему директивами Генштаба на основе императорских указов; нарушил Военно-уголовный кодекс, запрещающий превышение полномочий и самовольные действия; нарушил «Закон о врачах» и общегражданский уголовный кодекс, запрещающие умышленное заражение пациентов и причинение им страданий и телесных повреждений вплоть до смерти. Также он нарушил Императорский рескрипт военнослужащим 1882 года, требовавший от японского солдата и офицера соблюдения справедливости и гуманности.
Итого — злостное неповиновение Императору. И это еще не все, что следует сказать по этому
По материалам: Военное обозрение
