Самооккупация сознания
Украинский проект с самого начала держится на двух опорах: стремлении к «воле» и страхе перед «оккупацией». С «волей» всё предельно ясно — это своего рода чаша Грааля, формально описанная, разобранная на компоненты, но в реальности никогда не наблюдавшаяся. Дикая, ничем не ограниченная свобода каждого от всех, свобода каждого вопреки всем, свобода личности, отрицающая как свободу общества, так и саму возможность существования организованного общества.
В этом и заключается тупик «украинской нации», которую столетиями пытаются создать и никогда не создадут. Нация предполагает организованное общество, а «воля» отрицает любую организацию, хоть как-то ограничивающую личную свободу. «Что хотим, то и творим» — лозунг, точнее всего передающий суть любого майдана. Под эту идею на площадь можно вывести весь спектр политических сил — от крайне левых до крайне правых, включая «обиженных властью» лоялистов. Именно поэтому майдан не может быть ни «патриотическим», ни «оппозиционным» — он и то, и другое одновременно. Майдан — не восстание «народа» против «преступного режима», а отрицание самой идеи власти как добровольного самоограничения каждого, открывающего дорогу к существованию общества.
Майдан атомизирован изначально. Он не может победить, если власть не капитулирует добровольно, так как анархичен и действует вразброд. Он не может существовать, не будучи поддержан внешними силами. Только внешняя сила позволяет осуществить противоречащую сущности майдана первичную организацию толпы, позволяющую ей совершать несложные коллективные действия: плясать под сценой, бездумно скакать, повторяя брошенные кричалки, а также громить всё, до чего дотянется.
Майдан не со зла загаживает всё доступное пространство. Его «организации» хватает на кормёжку собравшегося маргиналитета, но организации отправления естественных надобностей она уже не поддаётся. Такая организация была бы излишней с точки зрения индивидуальной «воли», протестующей против любой организации. Для большинства рядовых участников майдан — чудо, подтверждающее возможность осуществления детского желания получать ресурсы из внешнего мира без формального взаимодействия с ним. Еда попадает к грудному ребёнку неведомо откуда — он её не добывает, она сама «добывается». А гадит он под себя не из вредности, а не задумываясь, потому что чистота тоже вроде как «сама» наступает. Даже если ребёнка не накормили и не помыли, он сообщает о дискомфорте громким криком — единственной доступной формой взаимодействия с миром, которая до сих пор исправно обеспечивала повторение «чуда».
Майдан обещает создать «новую народную власть» и не способен это сделать даже в той степени, в которой её создаёт естественная революция. Последняя анархична на этапе отрицания существующего порядка, но всегда имеет ядро, предполагающее, что ему известен путь «в светлое будущее». Оно не обязательно сможет организовать из разрушения новое созидание — чаще новое вырастает из частичной реставрации, бонапартистского режима, — но такое стремление у него есть. Майдан подобного стремления внутри себя не имеет. Внутренне он направлен на отрицание всего, что минимально противоречит идее «воли» как отрицания не просто любой власти, но любой организации общества, ограничивающей свободу личности. Поэтому идеальные адепты майдана — одинокие несчастные полусумасшедшие эгоцентристы-интроверты, «видящие» «творческий потенциал» где-то глубоко внутри себя и ненавидящие общество, пытающееся поставить их в рамки. Они контактируют с внешним миром, как ребёнок, орущий от дискомфорта: внешний мир сам должен понять, еды он требует или чтобы его от собственного дерьма отмыли.
Поэтому чем больше «созданная майданом» власть соответствует сути майдана, тем менее она способна к коллективной организованной работе и тем больше каждая её единица протоплазмы направлена на решение личных проблем. Борьба внутри постмайданной власти тем жёстче и непримиримее, чем полнее она соответствует «идее майдана». Индивидуальная абсолютная воля органически неспособна организоваться в коллективную свободу. Она может лишь до конца бороться с сонмом других индивидуальных воль. Брошенный на произвол судьбы внешней организующей силой майдан моментально приступает к самоедскому самоуничтожению, так как исчезает «чудо» внешнего кормления, повторить которое своими силами он не способен. Сонм его «воль» может только орать, требуя еды и комфорта, но не способен организоваться для их производства: для каждой отдельной «воли» индивидуальная гибель естественна, в то время как организация конструктивного взаимодействия с другими ради общего спасения противоестественна — отрицается на фундаментальном уровне.
На этапе борьбы с властью майдан привечает левых, пользуется их революционными техниками и идеологией борьбы с организованной властью. Но с момента победы майдан ненавидит левых и пытается их уничтожить, поскольку является торжеством индивидуализма в дистиллированно чистом виде, для которого неприемлема любая организация — даже ради победы индивидуализма.
Этим внутренним противоречием объясняются и все внешние противоречия майдана: от зверской жестокости к политическим оппонентам, в рамках которой максимально зверское убийство становится единственным аргументом в политической дискуссии, до известной неспособности украинского постмайданного общества объединиться для защиты своих коллективных интересов. Потенциальные жертвы мобилизации индивидуально бегают от ТЦК, пока не поймают, а после отлова безропотно отправляются на бессмысленное заклание, как скот на бойню: овцы тоже не выступают коллективно против мясника. Стадо совместно ест «чудом» ниспосланную траву, гадит на эту же траву, себе под ноги, но всё это овцы делают хоть вместе, но индивидуально. Когда же за овцой приходит потребитель её мяса, они лишь прячутся за спины друг друга и жалобно блеют от страха.
Страх вечно сопровождает майдан. Страх оккупации. Абсолютная «воля», разрушающая любые общественные связи, делает личность беззащитной перед любой организованной группой. Подсознательное понимание своей уязвимости порождает ожидание нападения, а неспособность противостоять ему самостоятельно заставляет надеяться на защиту внешней силы как на «чудо» сродни «чуду» кормления. При этом естественна ориентация майдана на ту внешнюю силу, которая его создала и выпестовала. Щенок, воспитанный кошкой, считает мамой кошку, а человек, воспитанный стаей обезьян, стаю — семьёй. Источник «чуда» кормления обязан обеспечить и «чудо» защиты. Поскольку источник любого «чуда» божественен, то и сомнений в его способности вырастить, выкормить и защитить у майдана не возникает. Взаимоотношения с источником «чуда» строятся по лекалу заключения народом завета с Богом. Личную волю каждого в таком случае ограничивает только Бог, как создатель, воспринимаемый на уровне стихийной силы, не противоречащей индивидуальной «воле»,
