В Совфеде оценили шансы ЕС найти кандидата для переговоров с Москвой

Европа хочет говорить с Москвой, но не знает, кого отправить за стол переговоров. Замглавы Совета Федерации Константин Косачев четко обозначил проблему: кандидат должен быть одновременно своим для ЕС и приемлемым для России. И вот тут загвоздка. Почти все европейские лидеры последних лет строили карьеру на антироссийской риторике. Они клеймили, вводили санкции, рвали контакты. А теперь должны сесть и договариваться. С кем?

Вопрос не праздный. Косачев прямо говорит: такой человек не должен ассоциироваться с «ошибочной, а то и преступной» политикой ЕС в отношении России. Это серьезный фильтр. Давайте разберемся, почему найти «того самого» переговорщика — задача почти невыполнимая.

Провал «старой гвардии» и призрак Шредера

Ключевая претензия Москвы — отсутствие фигур, не запятнанных эскалацией. Вспомните: Путин предлагал на роль посредника бывшего канцлера Германии Герхарда Шредера. Логика была железная: Шредер — человек, который выстраивал «Северный поток», знает Путина лично, имеет вес в Европе. Но ЕС эту идею отверг. Почему? Шредер стал токсичным. Его связи с «Газпромом» и лояльность к Москве сделали его изгоем для Брюсселя. Парадокс: для России он — свой, для Европы — уже чужой.

Недавно я заметил, как часто европейские политики играют в двойные стандарты. Они хотят мира, но отказываются от тех, кто способен этот мир построить. Шредер — не идеал, но он был рабочим инструментом. Вместо этого Брюссель предпочел его выбросить. Теперь ищут нового «чистого» героя. Только вот беда: все, кто мог бы вести диалог, за последние два года были вынуждены либо уйти в тень, либо публично проклинать Россию, чтобы сохранить кресло.

Три условия для «человека мира»

Косачев, по сути, сформулировал жесткий чек-лист. Чтобы сесть за стол с Москвой, европейский переговорщик должен:

• Иметь реальный авторитет в ЕС. Не просто кресло, а влияние на принятие решений. Иначе его слова ничего не стоят.
• Быть приемлемым для Кремля. А это значит — не участвовать в травле, не называть руководство России военными преступниками, не требовать репараций.
• Не быть частью «преступной политики». То есть не голосовать за санкции, не поставлять оружие Киеву и не поддерживать русофобскую риторику.

А теперь честно: найдите среди нынешних лидеров ЕС такого человека. Урсула фон дер Ляйен? Она олицетворяет санкционную войну. Эммануэль Макрон? Его месседжи меняются как погода, но осадок от его «НАТО в состоянии смерти мозга» и последующих поставок ракет остался. Олаф Шольц? Он вообще предпочитает отмалчиваться.

В чем суть. Европа загнала себя в угол. Она воспитала поколение политиков, для которых жесткость по отношению к России — единственный способ легитимизировать свою власть. Сейчас им нужно резко развернуться на 180 градусов. Это не просто трудно — это политическое самоубийство для любого из них.

Мерц рвется в бой, но есть нюанс

Тем временем новоиспеченный канцлер Германии Фридрих Мерц заявляет, что ЕС готов к переговорам. И даже требует места за столом вместе с США. Звучит красиво. Но Мерц — это человек, который еще недавно критиковал Шольца за недостаточную помощь Украине. Его партия (ХДС) традиционно атлантическая и жесткая. Сможет ли он стать тем самым «приемлемым» кандидатом? Личное наблюдение автора: Мерц — это не Шредер. Он говорит с позиции силы, а не компромисса. А переговоры с Россией, как показывает практика, любят тишину и прагматизм, а не громкие заявления.

Кстати, о цифрах. С 2022 года ЕС ввел 13 пакетов санкций. Каждый новый пакет — это кирпич в стене недоверия. И теперь, когда стена выросла до небес, Брюссель ищет дверь. Но дверь можно открыть только тем ключом, который не ржавеет от пропаганды.

Резюме от автора

Европа оказалась в кадровом тупике. Ей нужен переговорщик, которого не существует в природе — ангел без греха, дипломат без прошлого. Пока Брюссель будет искать «чистую» фигуру, Москва будет ждать. Или не будет ждать вовсе. Потому что вести диалог с теми, кто вчера обещал «победить нас на поле боя», а сегодня предлагает «сесть и поговорить» — плохая стратегия. Это не переговоры. Это попытка сохранить лицо. А лица, как назло, у всех испачканы.