Клирос и Торг: как Древняя Русь училась читать мир

Школа на Руси родилась у аналоя, а заговорила на рынке. Новгород сделал грамоту повседневной – но «массовость» оказалась локальной. Без мифов и пафоса – о том, как литургия и город сложили общий алфавит.

Два утра одной Руси

Киев. Начало XI века. Полутьма собора собирает каждый звук и возвращает его камнем. На аналое – Псалтирь, жёсткий пергамент, рядом – гусиное перо и чернильница. Юный ученик ведёт палец по строке и, спотыкаясь на стыках слогов, тянет распев. Наставник, диакон с тёплым низким голосом, наклоняется: «Слогом, сын. По слогу. Смотри: аз – буки – веди…» Урок здесь – продолжение службы; голос – такой же инструмент, как стилос и перо.

Новгород. Середина XIII века. Рынок оживает скрипом саней и криком торговцев. Мальчишка прижимает к колену полоску бересты и процарапывает остриём: «аз, буки, ве…». Хозяин соседней лавки диктует записку должнику. Имя мальчика дойдёт до нас через века: Онфим. Между буквами у него появляется всадник со щитом и копьём. Здесь азбука дружит с рисунком, а урок – с зимним торгом за окном.

Две сцены – два взгляда. Школа выросла из литургии, но город сделал грамоту ремеслом повседневности. Между «клиросом» и «торгом» – не пропасть, а мост. Пройдём по нему, чтобы ответить на главный вопрос: была ли грамотность в Новгороде – и шире, в русских городах – «массовой»?

Клирос: школа как продолжение литургии

После Крещения Руси (988) князь Владимир, по сообщению «Повести временных лет», «поимая у нарочитые чади дети, даяти нача на учение книжное» – то есть стал брать детей у знатных людей и отдавать в учение. Летописец прибавляет неизбывное:

Рождается институт, которому нужны люди, умеющие читать и писать: церковная служба, перевод, управление.

Через поколение Ярослав, названный Мудрым, развивает начатое. Под 1030 годом Новгородская первая летопись сообщает, что князь, придя в Новгород, «собра от старост и поповых детей 300 учити книгам». А вокруг Софии Киевской складывается книжный дом – переводят с греческого, переписывают, комментируют. Псалтирь и Часослов – первые «учебники». Учат по слогам, размеренным уставным письмом. Пение – не «дополнение», а дыхание текста.

О строгости – с оговоркой. Средневековая школа Европы знала телесные наказания и суровый распорядок; на Руси – сходная норма, хотя прямых описаний школьного быта домонгольского времени немного. Детали вроде «пить строго трижды в день» – поздние фольклорные проекции, не правило XI века.

В «мужском» хоре слышен и женский голос. По позднему свидетельству, восходящему к В. Н. Татищеву, около 1086 года в Киеве при Андреевском (Янчином) монастыре дочь Всеволода Ярославича Анна (Янка) устраивает женскую обитель и школу для девиц. Современные историки относятся к этому известию осторожно: основание самого монастыря Янкой – факт общепризнанный, а школа реконструируется по поздним и не вполне надёжным данным. И всё же сама идея ранней женской книжной инициативы на Руси важна: грамотность и пение мыслились доступными не только тем, кто выходил на клирос мужского монастыря.

Наум – наставь на ум

14 декабря – в позднейшем народном календаре (XVII–XIX века) день пророка Наума. Детей нередко «выводили в учение» именно тогда: родители шли к дьячку, начинался «аз, буки, веди». Это не норма домонгольской школы, а память об учении, вплетённая в деревенский год.

Торг: школа как городская практика

Настоящая проверка буквы – на рынке. Новгород оставил нам не только храмы и стены, но и голоса обывателей. Береста – дешёвый, доступный носитель – идеальна для записок, долгов, поручений. Здесь – «принеси меха и соль», там – жёсткий упрёк соседу. Рядом детская рука выводит азбуку и пририсовывает человечка на коне. Так мы узнаём Онфима – мальчика середины XIII века, чьи «тетради» дошли до нас полосками коры.

Город учит тому же, но иначе. Не распевом, а ритмом сделки. Азбука становится инструментом счёта и договорённости. Появляются посредники – толмачи, дьяки, писцы при дворах и у купцов. На восковых дощечках-церах пишут черновики – стереть и начать заново; на бересте остаётся короткая, нервная, живая речь. А. А. Зализняк, посвятивший берестяным грамотам десятилетия, показал: их язык – это живой древненовгородский диалект, а не подражание книжной норме. Город говорил буквой так же, как голосом.

Особенно узнаваем женский голос – интонация повседневности. Она напоминает о деле и бережёт дом:


Это не просьба о снисхождении, а распоряжение и забота в одном предложении. Мы вслушиваемся – и узнаём вполне современную деловитость.

Онфим чертит всадника поверх букв – детская фантазия не знает границы между уроком и игрой. Между строк – поправки, зачёркивания. Учёба идёт «на коленке», между торгом и бегом к реке. Учитель – отец, старший товарищ, писец, у которого можно за малую плату заказать письмо. Грамота – ремесло. Не всеобщее, но городское и ощутимое.

Массовая ли была грамотность в Новгороде?

С 1951 года, когда экспедиция А. В. Арциховского нашла первую берестяную грамоту, их число в Новгороде давно перевалило за тысячу и продолжает расти. Жанры разнообразны – от долговых записок до детских прописей. Есть женские письма. Хочется сказать: вот она, массовая грамотность. Но осторожность обязательна.


Аргументы «за»:

• разнообразие и масштаб находок;
  
• участие женщин и подростков;
  
• устойчивость привычки писать – на протяжении веков;
  
• функциональность письма: счёт, спор, договор, нежность и упрёк.
  

Аргументы «против»:

• эффект сохранности: уникальные влажные почвы Новгорода «сохранили голоса», которые в других местах исчезли;
  
• специфика города: рынок, ремесло, вече – среда, провоцирующая письмо;
  
• риск механического переноса новгородской модели на всю Русь – от Полоцка до Ростова.
  

Стоит остановиться на «эффекте сохранности» подробнее – без него спор о массовости теряет половину смысла. Новгородские культурные слои насыщены влагой и почти лишены кислорода: в такой среде органика – дерево, кожа, береста – не гниёт, а консервируется столетиями. В Москве, Чернигове, Смоленске, Полоцке почвы суше и «дышат» – береста там превращается в труху за десятилетия. Это не значит, что в этих городах не писали; это значит, что мы их голосов почти не слышим. Археолог в Новгороде поднимает из земли диалог семисотлетней давности; археолог в Рязани на том же горизонте находит лишь керамику и металл. Сравнивать «процент грамотности» по числу найденных грамот – всё равно что мерить уровень моря в двух портах, в одном из которых есть мерная рейка, а в другом – нет.

Что же тогда считать «массовостью» в XIII веке? Половину горожан? Четверть? Предложим три рабочих теста:

• охват: пишут ли не только бояре и духовенство, но и ремесленники, купцы, жёны и дети;
  
• функции: выполняет ли письмо десятки бытовых задач;
  
• устойчивость: держится ли практика долго и регулярно.
  

По этим тестам Новгород – город широкой бытовой грамотности; именно так его описывал и В. Л. Янин, многолетний руководитель Новгородской археологической экспедиции. Но в масштабе Руси картина пятнистая: яркие острова среди тихих берегов. Это не отменяет роли клироса: стандарт, родившийся у аналоя, становится «уличным» инструментом там, где среда тянет за рукав.

Для трезвости – короткий взгляд на Запад. В XI–XII веках ядро образования там тоже формируют кафедральные и монастырские школы; в городах навыки письма и счёта расходятся по бюргерству и ремеслу. Телесные наказания – общая школьная норма времени. Русь – часть этого мира, не исключение.

И ещё одна сцена. Археолог снимает лопаткой влажный тёмный слой. Выскальзывает полоска бересты, рядом – тонкое писало. На солнце проступает: «приди… возьми…». Слово семь веков лежало в земле и снова зазвучало. В другом месте – тишина: не потому, что не писали, а потому, что носитель сгнил, а пергамент ушёл в переплёт. История доносит до нас не всё, что было сказано, – а лишь то, что земля согласилась сохранить.

Справка: чем писали и на чём

Чтобы дальнейший разговор был предметным, коротко – об инструментах эпохи.

• Береста. Линии процарапывали остриём писала – металлического, костяного, реже деревянного. Носитель дешёвый и доступный; на нём писали записки, долговые расписки, частные письма, школьные упражнения.
  
• Пергамент. Гусиное перо, чаще железногалловые чернила; материал дорогой, работа медленная. Удел книг, документов, торжественных грамот.
  
• Церы – восковые дощечки. Стилос по воску, написанное можно стереть и начать заново. Идеальный черновик. Самая ранняя находка такого рода у нас – Новгородский кодекс (обнаружен в 2000 году, рубеж X–XI веков): слои записей на деревянных дощечках с воском фиксируют черновую культуру письма уже на заре христианской Руси.
  

Как клирос и торг сложили общий алфавит

У этой связки две причины. С христианством на Русь приходит инфраструктура текста: богослужебный календарь, распевы, переводной корпус, административные нужды. Клирос формирует стандарты – устав, распев, язык службы. Город даёт спрос: долговые записки, частные письма, инвентари, счётные операции. Дешёвый носитель снижает порог входа, а восковые дощечки делают учёбу обратимой.

Следствия видны вполне отчётливо. Грамота становится социальным лифтом: писцы и дьяки идут в суд и администрацию, толмачи – в дипломатические миссии, переписчики – в скриптории. Стандартизируются письмо и документ. Городская грамотность возвращает в «клирос» кадры и навыки; «клирос» подпитывает город книгами и нормами. Цикл замкнут и работоспособен.

У этой системы есть и слабые места. Зависимость от институтов: с гибелью кафедры и уходом купечества иссякает и письмовник. Территориальная неравномерность: где-то грамотность держится в монастырях и при дворах, где-то вырастает на рынке, а где-то тлеет до следующего всплеска. Но сама связка «клирос + торг» переживает века.

Завершение: от аза до ижицы – без мифов и без пафоса

Легенды любят простоту: то «до Петра тьма и безграмотность», то «повсеместные казармы строгих школ». История упрямее. Школа на Руси родилась у аналоя; город заставил букву бежать по делам. Новгород показал, как детская «тетрадь» – полоска бересты – хранит и азбуку, и рисунок. Женский голос на бересте напомнил, что грамотность – не только власть и служба, но и забота, контроль, нежная требовательность повседневной жизни.

Спор о «массовости» – не арифметика, а разговор о превращении института в привычку, а привычки – в культуру. Он нужен и сегодня: где рождается знание – в больших институтах или в городских мастерских? Нужен ли «клирос», если есть «торг»? Что станет с «торгом», если замолчит «клирос»? Ответ остаётся прежним: нужны оба. И тогда от аза до ижицы выстраивается дорога – не прямая, не гладкая, но надёжная: чтобы по ней шли дети, унося с собой родительскую заботу – в буквах, которые становятся делами.

Что почитать

• Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. – М., 2004.
  
• Янин В. Л. Я послал тебе бересту… – М., 1975 (и позднейшие издания).
  
• Янин В. Л., Зализняк А. А. Новгородские грамоты на бересте (тома серии – издаются с 1953 года).
  
• Франклин С. Письменность, общество и культура в Древней Руси (около 950–1300 гг.). – СПб., 2010.