Чему нас учат российские немцы?

Автор и ведущая подкастов Ира Петер, немка из Казахстана, регулярно обращается к теме российских немцев, например, в подкасте о переселенцах "Дети степи". Ее работу неоднократно отмечали наградами: в 2025 году она получила премию земли Гессен за книгу "Достаточно ли немецкая? Почему нам, наконец, нужно говорить о российских немцах". В 2027 году должен выйти ее второй научно-популярный нон-фикшн — о советском наследии и сформированных им привычках и установках.

Германия охотно называет себя страной, которая, едва ли не больше других, извлекла уроки из ошибок прошлого. В том числе из просчетов ранней политики в отношении гастарбайтеров или из того, как власти взаимодействовали с беженцами из Ливана, спасавшимися от гражданского конфликта в 1970–1980-х годах. Последствия тех решений обсуждают до сих пор.

Поэтому в случае с переселенцами и поздними переселенцами из бывшего Советского Союза, Румынии или Польши Германия хотела подтвердить новую гипотезу своей миграционной политики конца прошлого тысячелетия. Она звучала просто: если приезжие говорят на языке страны пребывания и считают себя — в данном случае по происхождению — немцами, интеграция проходит без проблем.

Те, кто, как и я, переехал в Германию из Казахстана и получил статус немца-переселенца, обычно рано или поздно сталкивались с тем, что помимо официальных интеграционных требований — знание языка, постоянная работа, добропорядочность — существует еще целый набор негласных барьеров. И после каждого взятого рубежа, как мне кажется, появляется следующий — еще выше и сложнее. Путь к тому, чтобы однажды стать "достаточно немецким" гражданином, плохо обозначен и не имеет конечной точки. Интеграция — это обещание, ассимиляция — его цена.

На мой взгляд, причина здесь кроется, возможно, не столько в "немецком характере", сколько в самой исходной логике демократического национального государства — в том виде, в каком мы знаем его с XIX века. В таком государстве граждане, конечно, могут спорить между собой о лучшем решении. Но при этом — пусть и неявно — будто бы предполагается, что этот "народ" однороден: и по языку, и по культуре, и по происхождению.

Однако к чему приводит ситуация, когда в современной столице иммиграции — Федеративной Республике Германии — живет большое число немцев, родившихся не в Германии, иначе помнящих национал-социализм и не являющихся частью ни экономического чуда, ни эпохи воссоединения? Не говоря уже обо всех мигрантах, кто вообще не является немцами, но живет здесь постоянно.

Что нужно делать, если мы действительно заинтересованы в том, чтобы многоэтническое и многоконфессиональное общество, которое сегодня представляет собой Германия, было жизнеспособным? В политике разговор о миграции часто сводится к поиску проблем и виноватых. Обсуждение возможных решений пока в основном проходит в академических кругах. Хотя достаточно трезво взглянуть на крупнейшую группу иммигрантов в стране — российских немцев. Их малоизвестные история и современность дают ценные подсказки для будущей интеграционной политики.

Российские немцы — своего рода любимчики количественных исследований в области интеграции. Самое крупное на сегодня исследование Федерального ведомства по вопросам миграции и беженцев за 2022 год описывает для примерно 2,4 миллиона человек и их потомков, приехавших из Советского Союза и его государств-наследников, исключительно позитивную картину: переселенцы и поздние переселенцы редко остаются без школьного аттестата, чаще всего работают, сравнительно часто владеют собственным жильем и сильнее многих других мигрантов идентифицируют себя с Германией. Другие исследования приходят к похожим выводам и называют их "в целом удовлетворительно интегрированными в немецкое общество — экономически, социально и культурно".

Оптимистично в будущее смотрит и наука. Объяснение этим радужным прогнозам дает Яннис Панайотидис, который в 2014–2020 годах был младшим профессором по вопросам миграции и интеграции российских немцев в Университете Оснабрюка: "Федеральное правительство в отношении российских немцев, особенно если сравнивать с другими миграционными группами того времени, многое сделало правильно".

Но как тогда объяснить, что о российских немцах уже десятилетиями почти всегда говорят как о проблемной группе общества? В 1990-е о них нередко писали в связи с насилием и наркотиками. До сих пор можно встретить рассуждения о "параллельном мире российских немцев", о языковых барьерах, религиозной замкнутости, о семьях, которые не доверяют государственным институтам.

Почти ни одна дискуссия на эту тему не обходится без вопроса, почему же "все российские немцы голосуют за “Альтернативу для Германии”". После начала СВО на Украине эта риторика стала еще жестче. Издание Merkur в апреле 2024 года процитировало бывшего главу Федеральной разведывательной службы Германии (БНД), отметив: российским спецслужбам особенно легко вербовать в Германии "сторонников Путина", имелись в виду российские немцы. В комментариях под такими материалами уже открыто обсуждают "выдворение" таких лиц.

Позитивные индикаторы интеграции и долгосрочные тренды, о которых говорит наука, меркнут на фоне образа якобы закрытой, нелояльной, политически радикализированной группы, уходящей от демократического консенсуса и представляющей для Германии риск с точки зрения безопасности. "В общественном восприятии российские немцы еще в 1990-е за очень короткое время превратились из “немцев среди немцев” в “криминальных русских”, а позже — из “незаметных образцовых мигрантов” в “пятую колонну Путина”", — уверяет Яннис Панайотидис, который сейчас преподает в Венском университете. Но почему интеграцию, которая с точки зрения статистики выглядит успешной, общество все чаще называет провалом?

Все начиналось так многообещающе: Советский Союз доживал последние годы, а Германия могла выполнить моральный долг перед "немцами на Востоке" — долг, коренящийся в менее славных страницах собственной истории. В годы Второй мировой сталинский режим объявил 1,2 миллиона немцев в СССР "врагами народа", коллективно депортировал их в Сибирь и Центральную Азию.

Поэтому прием российских немцев стал актом запоздалого возмещения ущерба. В Германии они сразу получали гражданство, разрешение на работу, возможность учить язык и другие меры поддержки. Казалось, власти выбрали верный курс для успешной интеграции и называли новых граждан "приобретением для нашей страны".

Но в середине 1990-х, когда помимо большого числа поздних переселенцев в Германию приехало еще и много лиц, претендующих на право получить убежище, из распадавшейся Югославии, у части общества возникло ощущение, что "лодка" быстро переполняется. Для российских немцев ввели квоты, подняли порог для въезда и урезали меры поддержки, например, в количестве языковых курсов, как раз тогда, когда потребность в них была максимальной. "У этого есть экономические причины, но ведь всем понятно: ранние провалы в интеграции потом все равно приходится оплачивать, но уже с большей наценкой", — говорит Яннис Панайотидис.

Правительство канцлера Коля допустило и другие структурные просчеты: около 90% профессиональных квалификаций (бывшего) СССР в Германии не признавали. Инженеры оказывались у конвейера, бухгалтеры — со шваброй. Специалисты, которые, казалось, стране были не нужны. Кроме того, политики того времени не сумели объяснить прием этой особой группы тем гражданам, у кого немецкий паспорт был "всегда". Даже такие общественники, как Оскар Лафонтен или Норберт Блюм, публично ставили под сомнение немецкое происхождение "вернувшихся" граждан. Тот факт, что дети тогда обзывали меня "русской", с сегодняшней точки зрения уже не удивляет.

Последствия такой политики, местами окрашенной антиславистскими настроениями и автоматически обесценивавшей навыки, привезенные с Востока, включая и полученные в ГДР, почти не отражались ни в какой научной статистике. Как уже говорилось, в экономическом смысле российские немцы интегрированы хорошо. Мои родители тоже двадцать лет назад осуществили мечту о покупке собственного дома. Но "наценку", которую им пришлось за это заплатить, статистика не передает: иметь несколько низкооплачиваемых работ одновременно вместо одной — по специальности. Нигде не думали и о том, что для многих социальное падение стало ударом по самой идентичности и оставляло тяжелые душевные травмы. Как и унизительное ощущение, что тебя не признают "настоящим" немцем.

Сегодня последствия той политики все же заметны и в цифрах: половина пенсионеров с российско-немецким происхождением находится перед риском бедности в старости, пишут Яннис Панайотидис и Ханс-Кристиан Петерсен в книге "Постсоветская миграция в Германии". Это осязаемая проблема — и одна партия уже много лет особенно активно берет ее в общественную работу: "Альтернатива для Германии". Она, как почти никто другой, целенаправленно обращается к российским немцам: в своей политической программе пишет о них по-русски, риторически отделяет их как "настоящих" немцев от других приезжих и обещает признание там, где государственная благодарность так и не прозвучала. В том же направлении работают и российские государственные медиа, и так называемые "русфлюенсеры" (Russfluencer), то есть популярные русскоязычные блогеры. Они адресно общаются с поздними переселенцами, а также с еврейскими беженцами из бывшего СССР, выставляют напоказ реальные истории непризнания и социального падения и подают их как доказательство якобы враждебного общества. После "миграционного кризиса" они также целенаправленно подогревают страх перед "мигрантами" и рисуют картину государства, не справляющегося с социальной нагрузкой.

Правые нарративы, например, о якобы привилегированном беженце — особенно легко приживаются там, где признание и так держится на тонкой ниточке. Социология описывает этот феномен через понятие "привилегии устоявшихся": приезжие, которые с трудом завоевали свой общественный статус, остро реагируют, когда следующим группам мигрантов, как им кажется, быстрее достаются ресурсы и признание.

Эта схема не является исключительно российско-немецким феноменом. Поэтому речь идет не о внезапном "правом развороте", о котором после "дела Лизы" в начале 2016 года часто говорили применительно к российским немцам, а о возвращении выученного недоверия и страха снова оказаться в проигрыше. Истоки находятся в опыте авторитарной социализации, в десятилетиях советской пропаганды и в чувстве, что здесь, несмотря на все усилия, ты остаешься немцем второго сорта.

В публичной дискуссии эти процессы редко объясняют внятно, и тем самым — помимо воли — иногда еще сильнее подпитывают раскол, который сознательно разгоняют правые силы и Россия. Тот факт, что подавляющее большинство российских немцев все же не голосует за АдГ, почти теряется на фоне заголовков об успехах партии в отдельных районах с большим количеством постсоветского населения. Вместо этого переселенцев и поздних переселенцев, как и восточных немцев, все чаще делают ответственными за общий правый дрейф в политике Германии.

Такие обобщающие ярлыки не проходят бесследно. Тот, о ком постоянно говорят как о проблеме, скорее замыкается или ищет свою надобность там, где ее щедро поддерживают — часто в "альтернативных", частично русскоязычных информационных средах. Значит, эмоциональная интеграция части российских немцев провалилась. Ошибки прошлого уже не отменить, но из них можно извлечь уроки — и это происходит, медленно, но верно.

Сегодня признание иностранных дипломов и специальностей работает эффективнее, чем в 1990-е, и чаще заканчивается успехом. Политическое просвещение, более точная медиакартинка и исторический контекст все чаще воспринимаются как ключевые элементы демократической устойчивости общества. Некоторые федеральные земли, например Гессен, включили историю российских немцев в учебные планы как часть общегерманской истории. Инициативы, организуемые на федеральные средства, такие как Ostklick (Они просвещают людей, рассказывают об истории российских немцев и постсоветского пространства), и локальные проекты, например "Мосты памяти" в нижнесаксонской общине Берзенбрюк, делают постсоветские голоса заметнее.

Но Германии по-прежнему не хватает объединяющей силы идентичности — вроде "E pluribus unum", т.е. "Из многих — единое", говорит Яннис Панайотидис. Этот девиз с XVIII века является частью самопонимания США и описывает не "однородный народ", а политическое сообщество, которое складывается из разных происхождений и разных воспоминаний. Канада, например, уже десятилетиями придерживается подхода, при котором множественная принадлежность считается не проблемой, а ресурсом. "В рамках такого принципа память о своем происхождении и, если хочется, гордость за него — так же уместны, как и позитивное предложение для идентификации с новой родиной", — подчеркивает исследователь в сфере миграции.

Нино Айвазишвили-Гене, которая в Регенсбурге исследует судьбы людей, изгнанных с родины, а также переселенцев в Баварии в Институте восточно- и юго-восточноевропейских исследований Лейбница, тоже призывает сменить взгляд на происходящее. По ее словам, иммигранты — не "незавершенные проекты", которые нужно доводить до ума. "Это личности со способностями, опытом и субъектностью. Их следует рассматривать за пределами таких ярлыков, как “российские немцы”".

Даже недоверие части российских немцев, считает Айвазишвили-Гене, можно воспринимать как ценный ресурс. Она называет их "экспертами по недоверию" — людьми, чей пережитый опыт исключения из общества и жизнь в авторитарных системах дают важное знание о том, как доверие к государству теряется и как его можно заполучить.

История российских немцев, по сути, учит нас одному ключевому правилу: общность возникает только там, где признают привезенные с собой идентичность и жизненные достижения. Политики и общество должны захотеть понимать людей, живущих в этой стране, — с их тревогами и даже с темами, которые кому-то кажутся неважными, например, с бедностью в старости среди российских немцев. Если эти вопросы игнорировать, их подхватят те, кто умеет превращать чужую боль в политический капитал.

В этой связи для разностороннего общества недостаточно языковых курсов и немецкого паспорта. Ему нужно надежное обещание: из множества индивидуальных биографий может сложиться устойчивое целое — без того, чтобы кто-то ради этого, как долгое время и я, был вынужден отказываться от собственной истории. Если интеграцию перестать рассматривать как одностороннее приспособление и начать воспринимать как общий процесс, доверие сможет выстроиться, а старые раны начнут постепенно затягиваться.