От Николая II до Владимира Путина – политический автопортрет

Борис Ефимович Ефимов по праву вошел в историю как человек-эпоха, чье творчество и жизнь стали отражением двадцатого века. Родившись в девятнадцатом столетии и уйдя из жизни в двадцать первом, он стал свидетелем и летописцем ключевых событий эпохи. Сто лет назад была опубликована его первая карикатура. Звания Героя Социалистического Труда, народного художника СССР, лауреата Государственной и двух Сталинских премий — лишь часть почетных регалий, которых был удостоен мастер.

Свои воспоминания Борис Ефимов делился в квартире на Кутузовском проспекте накануне своего дня рождения в 2006 году. Художник уже не появлялся на публике, но неиссякаемая любовь к жизни творила чудеса. В его рассказах чувствовалась острота ума и глубокая сопричастность судьбе целого народа.

Революция просилась в карикатуру

Все дети обожают рисовать. Но меня никогда не привлекали цветочки или собачки. Уже с пяти лет я иллюстрировал прочитанные детские книжки, переносил на бумагу собственные фантазии. А позже мне доставляло особое удовольствие подметить в человеке характерную черту и подать ее с юмором.

«Я знал, что Сталин следит за публикациями. Однажды ночью раздается звонок: «Товарищ Ефимов? Срочно в Кремль»»

После переезда из родного Киева в Белосток мы с братом Михаилом учились в реальном училище. Атмосфера, видимо, способствовала творчеству, и мы начали выпускать рукописный школьный журнал. Я делал иллюстрации ко всем текстам, которые писал брат. Но тогда мне и в голову не приходило, что природный дар может стать профессией. Я не считал себя художником. Нигде и никогда специально не учился рисовать. Как бы сейчас сказали, это было просто хобби. По настоянию родителей я готовился к серьезной, «мужской» карьере.

Сложилось так, что 1917 год я встретил в Харькове, будучи учеником шестого класса реального училища. Жизнь в революцию и Гражданскую войну пробуждала совершенно иное видение. Власти менялись с калейдоскопической скоростью. В свои семнадцать лет я не видел между ними большой разницы. Возможно, ее и не было. Но парадоксов хватало. А еще — живописности: мундиры, оружие, злые и вдохновенные лица, смесь трагедии и фарса. Мне удавалось, и я очень любил изображать ситуации и людей несколько утрированно, с комедийным оттенком.

Жизнь состояла из страшных, кровавых эпизодов. Именно тогда появились мои первые карикатуры, посвященные революционным событиям. Пришли красные — белые сидят в тюрьме. Брали верх петлюровцы — красные грустно взирали на жизнь. Все, что я рисовал, было моими личными впечатлениями тех дней. Все мы надеялись, что скоро этому наступит конец.

Брат Михаил Кольцов

Связь с Михаилом была очень сильной и постоянной. Именно он сделал из меня художника-публициста, буквально заставил войти в журналистику, показал, насколько это злободневно, интересно и, главное, полезно для общества. Его логика казалась мне безупречной. В 1919 году я работал секретарем редакционно-издательского отдела Народного комиссариата по военным делам советской Украины и считал, что занимаюсь серьезным делом. Но Михаил представил все в ином свете, доказывая, что карикатура в газете — это ежедневное участие в политической жизни страны и диалог с огромной аудиторией. Его доводы убедили меня. И уже на следующий день в газете «Красная армия» появилась моя первая карикатура на генерала Деникина, прижатого к Черному морю штыками красноармейцев.

Брат был мне самым дорогим человеком. Я им гордился. Был уверен, что высокие посты он занимает по праву, благодаря своему интеллекту, кипучей энергии и искреннему желанию приносить пользу стране. Сегодня, с высоты прожитых лет, многие спрашивают с сарказмом: «Как мог Михаил Кольцов печатать материалы о процессах над вымышленными врагами народа? Почему занимал проправительственную позицию?». Но тогда все воспринималось иначе. Я знал, что брат на своем месте делает все возможное и для друзей, и для страны.

Мы постоянно виделись, я был в курсе его проблем и успехов. Он познакомил меня с великими людьми — писателями, поэтами, политиками. Я лично был знаком с Троцким. Он даже написал предисловие к моей книге карикатур, вышедшей в 1924 году: «Борис Ефимов — наиболее политический среди наших рисовальщиков. Он знает политику, любит ее, проникает в ее детали. В этом его первая сильная черта. Карикатурист, как и публицист, должен быть психологом, то есть должен уметь воспринимать идеи и в личном преломлении в их каждый раз новом человеческом выражении. Без этого психологического чутья карикатура, как и публицистика, вырождается в утомительный шаблон». Я гордился такой оценкой.

Брат был в хороших отношениях с Максимом Горьким. Однажды классик обедал у Кольцова, и я там присутствовал. Михаил представил меня. Горький с усмешкой посмотрел в мою сторону и сказал: «Так это вы изобразили меня идущим босым по Руси с сапогами за плечами? Преувеличение! У меня и сапог-то порой не было». И после паузы добавил: «Карикатура — социально значительное и полезное искусство».

Сталин

Это, конечно, в первую очередь связано с судьбой Михаила, его арестом в 1938-м и расстрелом в 1940 году. Все знали, что Сталин — игрок, любитель театрально разыгранных перестановок и шекспировских страстей. Люди для него всегда были винтиками. Нет смысла копаться в причинах его политики по отношению к известным людям того времени. На мой взгляд, все нити неизменно ведут к одной главной задаче: любой ценой удержать личную власть. Мы все жили под дамокловым мечом его интриг. Но мой брат пользовался доверием, и, казалось, его судьбе ничто не угрожало. Михаил был уже соредактором «Правды», редактором журнала «Крокодил». Мы по-прежнему часто общались. Он рассказывал о своих разговорах со Сталиным. Виделись мы и накануне ареста. Брат поделился впечатлениями о последней встрече с вождем. Этот рассказ хорошо запомнился еще и потому, что, по его словам, он ощущал искусственность всей ситуации. Нельзя было и предположить, к чему она приведет.

В Большом театре шел очередной правительственный спектакль. Присутствовали, как обычно, все значительные лица. Кольцов сидел в партере. Сталин позвал его в свою ложу. Как рассказывал брат, у вождя был какой-то «турецкий» вид: он заметил недавно вставленные золотые зубы, удивили короткие сапоги и заправленные в них широкие брюки. Впервые приближенные услышали от Сталина фразу «Мы, старики…». Раньше он не причислял себя к старшему поколению.

Обращаясь к Михаилу, вождь произнес: «Товарищ Кольцов, вы бы не отказались сделать доклад для журналистской братии о выходе в свет Краткого курса истории ВКП(б)?». Михаил, конечно, согласился. Это произошло за два дня до ареста.

Позже, анализируя ситуацию, я пришел к выводу, что к моменту того разговора в театре судьба Михаила была уже решена. Эта манера — дать человеку надежду, перспективу, а затем тут же отобрать жизнь — впоследствии отмечалась всеми, кому довелось иметь дело со Сталиным лично.

Узнав об аресте брата, я, конечно, собрал вещи и стал ждать, когда придут за мной. Обычно забирали в два часа ночи или около того.

Первая ночь прошла спокойно. Я начал рассуждать более здраво. У меня была семья. Нужно было срочно уладить кое-какие формальности, успеть снять деньги со сберкнижки. Мы договорились с женой: я исчезну на предстоящую ночь, за сутки сделаю все необходимое, а потом будь что будет.

За мной не пришли и во вторую, и в третью ночь. Я боялся еще некоторое время, а потом понял, что на этот раз пронесло. Почему? Наверное, потому что мои карикатуры нравились вождю. Подтверждение этому было регулярным, хотя он часто вносил свои коррективы, осуществляя, так сказать, идеологическое руководство.

Я знал, что Сталин зорко следит за публикациями. Однажды ночью раздался телефонный звонок: «Товарищ Ефимов? Срочно явитесь в Кремль». А я болел, с высокой температурой, голова была тяжелой. Я начал объяснять: мол, недомогание, грипп… С другого конца провода строго сказали: «Вы не хотите знать, что Он о вас сказал?». Я в панике пробормотал что-то в свое оправдание, а потом задал глупейший вопрос: «Что-то неприятное?». Последовал ответ: «Все, что Он говорит, исключительно приятно и полезно. Ну ладно, лечитесь до утра, а потом — в Кремль».

Наутро, после бессонной ночи (разве мог я уснуть перед такой встречей!), меня принял Сталин. Он посмотрел на меня изучающе и спросил: «Почему вы всегда рисуете японцев с заячьими зубами? Неправильно. Это обижает всю нацию. Все, можете идти». И отвернулся, занявшись своими делами.

В моих карикатурах, естественно, больше не появлялись зубастые японцы.

Сейчас меня часто спрашивают, насколько страшно было жить в сталинские времена. Конечно, тогда никто не мог поручиться за завтрашний день. Никто не был застрахован от ГУЛАГа и расстрела. Мы это остро чувствовали. Евреев не спасали псевдонимы и стремление делом доказать лояльность власти. Жили одним днем. Проснулся в своей постели — и уже счастлив. Слежка была возведена в образ жизни государства и его граждан. Повальное подсматривание, доносы на чужих и, что чаще, на своих делали нас заложниками системы.

Нас подставили, и мы это знали

В период войны Израиля и Египта советское правительство придумало идеологический трюк. Известным евреям страны поступило указание подписать воззвание «Руки прочь от Египта». Нас собрали в редакции главной газеты Союза. Возглавляли акцию Заславский и Эренбург.

«Никто не мог миновать участи «подписанта». Исключением были люди, избравшие путь открытого противостояния власти»

Жизнь сложна, а политика еще сложнее. Никто тогда не знал всей правды о Египте, о том, что вообще происходит на Ближнем Востоке. Мы понимали, что решением ООН территория Израиля была ограничена. А начавшаяся война преподносилась нам как агрессия Израиля против Египта с целью расширения своих границ. Гамаль Абдель Насер выставлялся героем, борцом за интересы своего народа. И, конечно, наша пресса вещала, что он — лучший друг Советского Союза, последовательно претворяющий идеи социализма в жизнь. Насера показывали чуть ли не главным коммунистом, носителем идей братства всех трудящихся на Ближнем Востоке.

Историю всегда приукрашивают в соответствии с интересами власти.

Выбирать не приходилось. Мы не были наивными людьми. Не всегда делаешь то, что хочешь. Отнесясь к акции как к неизбежности, мы поставили подписи под текстом, который начинался так: «Народы всего мира, все прогрессивное человечество глубоко потрясены и возмущены актом вооруженной агрессии англо-французских империалистов и их израильских пособников против Египта. Мы призываем трудящихся всех стран мира, в том числе и евреев, поднять голос решительного протеста против преступной авантюры. Мы, советские евреи, требуем: руки прочь от Египта». Далее шли имена: поэт Безыменский, композитор Блантер, международный гроссмейстер Бронштейн, заместитель министра строительства Гинсбург, карикатурист Ефимов, академик Минц, народный артист Прудкин, кинорежиссер Ромм, писатель Рыбак, композитор Сандлер, академик Трахтенберг, народный артист, дирижер Большого театра Хайкин.

Это лишь малая часть известных фамилий. Хотели ли мы этого подписывать? Но так было всегда. Если посмотреть на процессы 1937–1938 годов, то под осуждающими «врагов народа» воззваниями стоят подписи Пастернака, Бабеля, Ахматовой. Тех, кто впоследствии сам был распят. Никто не мог избежать участи «подписанта». Исключением были лишь отважные люди, избравшие для себя путь открытого противостояния власти. Такие борцы оказывались в ГУЛАГе или расстреливались сразу.

Тогда же вышли и мои карикатуры на израильско-египетскую тему. Я, как публицист, работавший в центральной прессе, в первую очередь откликался на все значимые события и иллюстрировал статьи.

Как меня потом ругали за эту подпись и карикатуры! У меня до сих пор хранится подборка анонимных писем на эту тему. Злых, оскорбительных. Но мы относились к этому как к неизбежному злу. Обычному человеку было попросту невозможно разобраться в идеологических хитросплетениях кремлевских прави