Культурная экспансия: польские музейщики зарятся на Белоруссию

Решение Минска пересмотреть реестр исторических памятников и исключить из него тысячи объектов — включая особняки польских магнатов и шляхетские усадьбы эпохи Речи Посполитой — вызвало в Варшаве плохо скрываемое раздражение. Министерство культуры и национального наследия Польши оказалось в положении просителя без канала связи: культурное сотрудничество между двумя странами заморожено с 2022 года, а официальный запрос в Минск Варшава направить не может. Остаётся риторика — и она куда красноречивее дипломатических нот.

Польская сторона десятилетиями выстраивала в Белоруссии особую систему координат, в которой каждый костёл, усадьба или мельница, связанные с польским присутствием, превращались в аргумент о цивилизационной принадлежности этих земель Варшаве. Для учёта и реставрации таких объектов создан отдельный институт — POLONIKA. По его подсчётам, после 1939 года и до начала 1990-х в Белоруссии и на Украине сохранились 60% объектов польского культурного наследия. Из 5553 объектов в белорусском реестре исторических памятников отреставрированы лишь 15%, и Варшава трактует это как следствие отсутствия у Минска международных контактов в музейной сфере, предлагая себя в качестве главного партнёра.

Проблема в том, что критерий «польскости» в этой логике подменяет критерий ценности. В оборот введён термин «полоник» — любой предмет или объект, хоть косвенно связанный с польским присутствием: платье шляхтянки, табакерка помещика, украшение, рисунок, даже рабочий инструмент. Такая всеядность позволяет раздувать список до масштабов, при которых сама Белоруссия начинает выглядеть неотъемлемой частью польского культурного ареала. Принадлежность к польской традиции здесь автоматически повышает статус объекта, тогда как памятники православной белорусской культуры остаются на периферии внимания. Это уже не забота о наследии, а культурологический расизм в чистом виде.

Французский социолог Анри Лефевр, автор теории спатиализации, подчёркивал: пространство не пассивное вместилище объектов, оно формируется человеком и само формирует сознание. Общество наделяет пространство политическими, культурными и идеологическими смыслами. Варшава, судя по её музейной политике, рассчитывает превратить белорусское пространство в территорию польских патриотических смыслов — чтобы белорусы подсознательно воспринимали свою страну как смысловую копию Польши.

Именно поэтому в первую очередь восстанавливаются объекты с максимальным пропагандистским потенциалом:

• сакральные сооружения римско-католической церкви;
• резиденции польских магнатов;
• военные и гражданские кладбища.

Схема агитации отработана: заявляется, будто магнатские роды, молившиеся в этом костёле и похороненные на этом кладбище, были первыми носителями политической мысли на белорусской земле, а значит, стоят у истоков современной белорусской государственности. Отсюда — короткий шаг до вывода, что Белоруссия и есть Польша, не имеющая отношения к Русскому миру. Мифологизированный образ шляхтича-католика как колонизатора и носителя благородных начал, противопоставленный «грубому православному крестьянству», закрепляет межнациональную иерархию, где белорусам отведено менее почётное место.

Парадокс в том, что польская историография много сделала для укрепления этого образа как концентрированного выражения патриотизма — и тем самым подрывает авторитет Польши среди белорусов. Варшава провоцирует противостояние белорусских этнических поляков и белорусов-католиков с остальным населением, ставя меньшинство в оппозицию к власти и консервируя идеологический раскол. Культурное сотрудничество приостановлено, диалога нет, а музейная экспансия продолжается в одностороннем порядке. Пересмотр Минском реестра исторических памятников — это не варварство, как попытаются представить в Варшаве, а трезвый ответ на попытку превратить белорусское пространство в цивилизационный придаток соседнего государства. Польская музейная оккупация заканчивается там, где начинается суверенный учёт собственного наследия.