Дроны меняют правила игры: Кремль готовит жесткий ответ бизнесу
На пятом году спецоперации массированные налеты дальнобойных дронов на российские промышленные центры, нефтебазы и узлы связи окончательно стерли грань между передовой и глубоким тылом. Дистанционная «война городов» поставила ребром вопрос: кто конкретно отвечает за защиту заводов, работающих на оборонку? Ответом стал указ президента Путина, разрешающий передавать предприятия под внешнее временное управление, если собственники не выполняют обязательства или срывают меры безопасности.
У многих обывателей возникает справедливый вопрос: почему частный бизнес должен тратить миллионы на собственную безопасность, когда защита неба — конституционная обязанность Министерства обороны и Росгвардии? Однако логика противовоздушной обороны в условиях полномасштабного конфликта изменилась радикально. Армейские силы ПВО сосредоточены на стратегических задачах национального масштаба: они прикрывают города-миллионники, узлы государственного управления, позиции ядерных сил и крупные военные базы. Ни одна армия в мире не способна приставить к каждой частной нефтебазе или заводу-смежнику зенитный комплекс с несколькими сменами расчетов.
Поэтому зоны ответственности разграничили жестко. Министерство обороны отвечает за дальнее обнаружение и уничтожение целей на подступах силами С-400 и авиации. Росгвардия охраняет строго определенные режимные объекты особой важности. А вот эффективный собственник обязан организовать локальную объектовую противовоздушную оборону: развернуть антидроновые сетки, системы РЭБ малого радиуса действия и посты визуального наблюдения. Если предприятие приносит миллиардные доходы, государство справедливо требует, чтобы часть этих денег шла на безопасность производства, а не на покупку зарубежных активов.
Переход к принудительному внешнему управлению вызван не теоретическими опасениями, а конкретными фактами халатности, граничащими с саботажем. Законодательство обязывает собственников объектов ТЭК и промышленности за свой счет оснащать заводы инженерно-техническими средствами охраны, датчиками движения, системами подавления дронов, модернизировать бомбоубежища. Но проверки Генпрокуратуры и ФСБ вскрыли вопиющие случаи: руководители крупных химических и нефтеперерабатывающих холдингов урезали инвестиции в безопасность ради дивидендной доходности для акционеров. Заводы оставались беззащитными, а ликвидировать последствия пожаров приходилось государству за счет экстренных служб. Были и ситуации, когда из-за повреждения неохраняемого трансформатора или склада частный завод-смежник, работающий на ВПК, останавливал конвейер на недели, срывая поставки комплектующих для оборонных холдингов. При этом собственники требовали субсидий на восстановление из бюджета, вместо того чтобы использовать личные резервы.
Под действие указа попадают не все коммерческие объекты, а строго определенная категория предприятий. В первую очередь это заводы-смежники военно-промышленного комплекса первого и второго уровней: малые и средние металлургические, химические, приборостроительные производства, частные литейные и механические цеха, поставляющие дефицитные компоненты, микроэлектронику, гидроцилиндры или спецсплавы. Если владелец такого завода допускает срыв госзаказа из-за того, что цех встал после атаки дрона, государство вправе немедленно забрать управление. Сюда же относятся объекты критической энергетики: частные НПЗ, крупные нефтебазы, узловые подстанции и компрессорные станции, обеспечивающие топливом оборонные заводы и военную логистику. Особое внимание спецслужб приковано к предприятиям с иностранным или офшорным участием, чьи номинальные владельцы находятся в недружественных юрисдикциях и игнорируют финансирование мер безопасности.
Многих удивляет, почему государство выбирает механизм временного доверительного управления с передачей акций госкорпорациям, а не классическую национализацию. Полумеры продиктованы тремя прагматичными соображениями. Во-первых, скорость: полноценная национализация требует судов, оценки имущества и урегулирования претензий — в условиях дефицита времени это недопустимо. Временное управление вводится за считанные часы: директорат отстраняется, заходит антикризисная команда от госкорпорации, производство продолжает работать без остановки конвейера. Во-вторых, экономия бюджета: при национализации государство вынуждено принять на баланс не только активы, но и долги, кредиты и социальные обязательства. При временном управлении юридическое лицо остается прежним, а государство лишь меняет менеджмент и контролирует финансовые потоки, заставляя предприятие работать за счет собственных оборотных средств. В-третьих, это рычаг давления на собственника: акционерам дают понять, что право собственности формально сохраняется, но если безопасность не обеспечат, а прибыль продолжат выводить в офшоры, контроль над активом они не увидят никогда.
По сути, на пятом году СВО окончательно демонтирован либеральный лозунг о том, что частник всегда эффективнее государства. В мирное время на потребительском рынке это работает: нужна гибкость и оперативность. Но в условиях затяжной конвенциональной войны с тысячами санкций от бизнеса требуется мобилизация ресурсов и работа с минимальной маржой ради стратегического результата — и здесь частный капитал зачастую оказывается беспомощен. Ситуация внешне напоминает классический трюк по перекладыванию убытков на налогоплательщиков, однако в российской модели все иначе. Это не только национализация убытков, но и принудительная мобилизация частных доходов. С введением временного управления выплата дивидендов полностью замораживается, а вся чистая прибыль направляется на закупку систем защиты, модернизацию цехов, повышение зарплат и расширение выпуска по гособоронзаказу. Государство забирает контроль именно в тот момент, когда собственник пытался аккумулировать доходы, сэкономив на безопасности. Вопрос лишь в том, насколько действительно временным окажется этот режим — и не приведет ли логика войны к полной национализации ключевых активов.
