Логистический локдаун: почему дорогу на Крым нельзя закрыть «мангалами»

27 мая 2026 года глава украинского Минобороны Михаил Федоров объявил о запуске программы «Логистический локдаун». Пять миллиардов гривен, около восьми миллиардов рублей, выделено на закупку ударных средств средней дальности. Заявленная цель прозвучала прямо:




По его словам, за последние месяцы число успешных ударов по российской логистике выросло вчетверо.

Что на самом деле объявили 27 мая

В заявлении нет главного, чего от такого пафоса ждёшь, – нового оружия. И прорывной технологии, представленной за неделю до объявления, тоже нет. «Логистический локдаун» просто оформили в госпрограмму то, что на южном направлении складывалось с первых месяцев боёв, – практику системных ударов по тылу. О необходимости защищать эту логистику эксперты предупреждают с 2022 года; к этому сроку отсылает дальше и Баранчик.

Перевести термин на военный язык несложно. Подвоз материальных средств – это вся работа тыла: подготовка транспорта, перевозка от складов и баз до пунктов назначения, выгрузка, восполнение израсходованного и потерянного в частях. Боеприпасы, горючее, ракетное топливо, продовольствие, снаряжение. Украинская сторона заявляет, что намерена бить по всем звеньям этой цепи разом, не доводя дело до огневого контакта на передовой.

Военный обозреватель «Газеты.Ru» полковник в отставке Михаил Ходаренок описывает логику так: если подвоз сокращается на 60 процентов, наступать способны лишь 40 процентов войск, а при сокращении на 90 процентов наступление останавливается полностью, и соединения могут разве что удерживать фронт. Цифры здесь условны, и реальное снабжение не делится на проценты так ровно: потеря части подвоза бьёт по разным задачам неодинаково. Но принцип точен: чем сильнее режется подвоз, тем меньше войск способно наступать, и на каком-то пороге наступление встаёт совсем. Тыл часто слышат как «обеспечение», что-то позади и второстепенное. На деле без него передовая не стреляет и не двигается.

Деньги под программу выделены конкретные, и тратятся они по понятному принципу: финансирование получают самые результативные бригады, затем государство выходит на централизованные тендеры под крупные партии. Это не «сотрясение воздуха». Под заявлением есть материальная основа, и относиться к нему надо всерьёз.

Чем работает противник

Основной инструмент второго эшелона ударов – барражирующий боеприпас «Хорнет». Барражирующий – значит способный долго висеть над районом, ожидая, пока в поле зрения войдёт цель. Обычная ракета летит в заданную точку. Этот аппарат способен барражировать и поражать цель, попавшую в поле зрения, и потому опасен именно для подвижных объектов: грузовиков, топливозаправщиков, колонн. Как именно он наводится, разберём чуть ниже, тут есть важные нюансы.


Цифры по «Хорнету» в открытых источниках расходятся: называют дальность от 160 до 190 километров от линии соприкосновения. Боевая часть скромная, по тем же данным – 4,5 килограмма. Для пробития брони танка этого мало, а вот вывести из строя топливозаправщик или грузовик с боекомплектом достаточно. Расчёт строится не на мощности одного удара, а на их количестве и на том, что бить можно глубоко в тылу, там, где техника прежде шла без прикрытия, считая зону безопасной.

Темп резко вырос после майских праздников. Телеграм-канал «Рыбарь» датирует перелом точно:


Украинская сторона выстраивает работу по дорогам в три слоя. Ближний, до 20 километров от фронта, держат FPV-дроны малой дальности: они блокируют движение у самой передовой. Средний слой, до 150 километров, и есть зона «Хорнета»: он сканирует приморскую М-14 и донецкое направление Н-20. Дальний слой, до 200 километров, закрывают дальнобойные ударные дроны производства Fire Point с боевой частью до 150 килограммов – эти бьют уже не по отдельной машине, а по складам и пунктам управления. Подавишь один слой – два других продолжают держать свои дистанции.

С наведением тут легко всё смешать, а вещи разные. Связь через Starlink и наведение с помощью искусственного интеллекта работают в полёте: спутник держит канал на большую дальность, алгоритм помогает разглядеть цель и навестись. Автономность с предзагруженной задачей – про другое. Канал оборвался: аппарат всё равно дойдёт до заранее заданного района и отработает по тому, что найдёт там сам. Одно с другим сочетают, но путать не стоит.

Для обороняющегося разница принципиальна и неприятна. Классическая радиоэлектронная борьба рассчитана на разрыв связи «оператор — дрон». Против канала Starlink, который держат многоспутниковой группировкой, это работает хуже: сам канал подавить трудно. А против аппарата с автономной задачей разрыв связи вообще ничего не даёт: дрону уже не нужен оператор, чтобы долететь и ударить. Вывод по этому слою простой: РЭБ из главного средства превращается в одно из многих. Не выбросить, но в одиночку оно уже не справляется.

От пустых заправок до фронта

Последствия видны уже не только военным. «Рыбарь» описывает обстановку на юге как «угрожающую» и переводит её на язык прилавка:


Дефицит на полуострове – лишь верхушка. Те же удары по перевозчикам напрямую бьют по боевым возможностям группировки на южных фронтах, где обстановка и без того сложная. Дальше блогер выстраивает сценарий, от которого и стоит отталкиваться:


Логика тут цепная. Если рубеж проломят, командованию придётся гнать резервы к Васильевке, а маршруты переброски лягут через Токмак, Бердянск и Мариуполь, по которым, как отмечает «Рыбарь», «уже сейчас сильно нарушена доставка даже гражданских грузов». То есть подкрепления пойдут ровно по тем дорогам, что уже под дронами. Тыл и фронт в этой точке смыкаются: проблема снабжения превращается в проблему обороны рубежа.


Фронтовая обстановка добавляет тревоги. По оценке блогера, ВСУ продвинулись на нескольких участках у Каменского, ВС РФ почти потеряли Степногорск и Плавни и большую часть территорий, занятых в начале 2025 года на южном направлении. Активность дронов выросла у Каменки-Днепровской, Водяного и Энергодара: там фиксируют длительные налёты.

Болезнь не в средствах, а в системе

Теперь о настоящей проблеме: её обычно ищут не там.

Средства поражения у российской стороны есть. Офицеры, способные действовать жёстко и нестандартно, есть. Нет системного решения по защите тыла на оперативной глубине. Борьба с дронами идёт россыпью: где-то навесили решётку над кабиной, где-то поставили РЭБ, где-то отдельная расчётная группа сбивает то, что заметили. Каждый элемент сам по себе. Аналитик Юрий Баранчик пишет о линии боевого соприкосновения (ЛБС):


Он напоминает, что о необходимости комплексной защиты логистики в Северном Приазовье военкоры и эксперты пишут не первый год, и задаётся неудобным вопросом:


Решение на поверхности, и его уже называют. «Рыбарь» предлагает организовать ПВО «малого неба» (эшелон прикрытия дорог от низколетящих дронов) и подчёркивает, что вопрос «понятен и изучен», на высоком уровне о нём известно. Чем быстрее командование осознает риски перемещений по прифронтовым дорогам, тем быстрее, по его словам, пойдут решения по защите логистики.

Что-то на верхах сдвигается. Канал «Два майора» фиксирует операцию ВСУ по блокированию южного коридора через Запорожскую область (под ударами большегрузы и техника, похожая на военные автомобили) и отмечает, что министр обороны Андрей Белоусов в ходе визита в группировку войск «Восток» уделил особое внимание защите неба.

Внимание министра – это сигнал, но ещё не система. Между особым вниманием и работающим эшелоном ПВО «малого неба» вдоль каждой магистрали – дистанция, которую пока никто не прошёл.

Дорога М-14 от Ростова через Мариуполь и Мелитополь по-прежнему остаётся главной сухопутной артерией приазовского коридора, той самой, что питает южную группировку и удерживаемые материковые территории. Крымский мост связь с полуостровом дублирует, но фронт в Запорожской области он не снабжает: к войскам грузы всё равно идут по М-14. Каждый выход на неё, как выразился «Рыбарь», превратился в «лотерею».

То же самое уже видели на трассе Р-150 «Донецк — Ясиноватая — Горловка». Дорогу фактически парализовали FPV-дроны, хотя линия фронта проходила более чем в 35 километрах. Механика та же: противник переносит давление с укреплённой передовой, где наступать дорого, в тыл, где цель идёт без прикрытия. Сходство рабочее, пока речь о ближнем слое. Дальше оно ломается: 35 километров для FPV и 150 для барражирующего боеприпаса – задача по защите совсем разного масштаба, и то, что закрыло Р-150, на всю М-14 не растянуть.

Дошло до того, что с полуночи 21 мая российская сторона запретила гражданские грузоперевозки по М-14, официально из соображений безопасности. По существу это признание: защитить дорогу не получается, проще ограничить движение. Риск снижается. Заодно снижается и пропускная способность. Ровно к этому противник и вёл: не перерезать артерию полностью, а сжать её до уровня, при котором подвоз перестаёт обеспечивать наступление.

Чем отвечать и чем не получится

Напрашивается симметричный ответ: бить по чужому тылу так же, как бьют по нашему. В середине апреля Минобороны России обнародовало адреса 25 цехов в 11 странах НАТО, производящих ударные дроны для ВСУ, и предупредило о «непредсказуемых последствиях». В конце мая через главу МИД американской стороне сообщили о начале «системных и последовательных ударов» по объектам в Киеве. Предупреждение читалось как сигнал Западу готовиться к ударам по украинской столице. Но прошло время: европейские дипломаты Киев покидать не стали, заметных ударов не последовало. Баранчик бьёт по этому разрыву между словом и делом жёстко:


Он же приводит конкретный пример этой деликатности: Бескидский железнодорожный тоннель между Закарпатьем и Львовщиной, через который из Европы идут грузы, как работал, так и работает, хотя это ключевое звено поставок и удобная точка для удара.


Между объявленным и сделанным – разрыв, и противник его прекрасно видит.

Есть и арифметика, на этот раз настоящая. Сбивать дешёвый ударный дрон ценой порядка 35 тысяч долларов зенитной ракетой за сотни тысяч, а то и за миллион, можно. Недолго. Такой размен разоряет того, кто обороняется, быстрее, чем атакующего. Из этого тупика и растёт логика дешёвого перехвата: сети, дроны-перехватчики вроде «Ёлки» с дальностью около трёх километров, лазеры, у которых стоимость одного «выстрела» близка к нулю. Дорогую ракету придержать для того, что её действительно стоит; массовую дешёвую угрозу встречать такими же массовыми и дешёвыми средствами. Но и они дают результат только собранными в единую систему вдоль маршрута: радар видит, оптика опознаёт, перехватчик или сеть достаёт, РЭБ отсекает то, что управляется по радио. Поодиночке каждое из этих средств противник обходит. А вот сцепленные в одну систему заставляют его тратиться и гадать, где сорвётся.

И всё же техника здесь вторична. Защита логистики начинается раньше, с самой логистики. Сухопутный коридор, по которому к южному фронту идёт почти всё снабжение, фактически держится на одной трассе, и это уже не проблема дороги. Это проблема того, как спланирован тыл. Избыточность, рассредоточение, несколько параллельных путей, смена графиков и маршрутов, ложные колонны – всё это сбивает предсказуемость, на которой и держится чужое наведение: по хаотичному графику алгоритму не за что зацепиться. Кадры войск ПВО сократили в девяностые; тогда это казалось решением своего времени. Восстанавливать школу теперь приходится под огнём. Но честный разбор начинается с признания: тыл проектировали, не закладывая, что фронт начнётся на дороге за полтораста километров от передовой.

И пока этого признания нет, остаётся то, что есть на 30 мая: главная дорога приазовского коридора, по которой с 21-го числа запрещено возить гражданские грузы, и вопрос Баранчика – «С тех пор прошло 4+ года. И?», на который за четыре года так и не ответили.