Германо-российский кризис: когда диалог — последняя надежда
Европа оказалась в тупике конфронтации с Россией, заявил исполнительный директор Международного бюро мира Райнер Браун. По его словам, страх перед диалогом уже толкает Запад к опасной черте, за которой последствия станут необратимыми.
Томас Фасбендер (Thomas Fasbender)
Если цель — сдерживание, то диалог необходим: Райнер Браун, ведущая фигура движения за мир, призывает к новой доктрине Хармеля.
Встреча участников форума "Петербургский диалог" в Москве в конце апреля показала, как отказ европейских политиков от диалога способствует эскалации недоверия. Среди немногих немцев, поддерживающих контакты с российским государством, есть представители мирного движения. Райнер Браун также был в Москве. Мы поговорили с ним.
ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>>
Райнер Браун (73 года) уже десятилетиями относится к ведущим фигурам немецкого движения за мир. Он был исполнительным директором Объединения немецких ученых, представителем "Кооперации за мир" и до 2017 года — исполнительным директором Международной ассоциации юристов, выступающих против ядерного оружия. Браун является заместителем председателя инициативы "Ответственность за мир и устойчивое будущее" и входит в правление Фонда мирного образования. С 2013 по 2019 год он был сопредседателем Международного бюро мира в Женеве.
Berliner Zeitung: Господин Браун, какое впечатление у вас осталось от поездки в Россию?
Браун: Настроение мрачноватое, потому что всем невероятно трудно увидеть выход из конфронтации. Если сейчас не попытаться взять эскалацию под свой контроль, запустится динамика, ведущая к военному столкновению между НАТО и Россией. Я в этом почти уверен. И стало совершенно ясно, что было бы иллюзией полагать, что это останется конвенциональным конфликтом. Также интересно, что было мало конкретных предложений о том, как найти выход из конфронтации. Почему, например, нам не обсудить новый доклад Хармеля?
— Доклад 1967 года, который заложил основу доктрины Хармеля в НАТО — двойственной стратегии сдерживания и поддержания контактов.
— Я, конечно, не сторонник политики сдерживания, но, возможно, новая доктрина Хармеля — это путь к возобновлению диалога. Последствия отказа от переговоров в любом случае катастрофичны.
— Официальный Запад убежден, что Россия стремится к военному конфликту с НАТО, с Западной Европой. По меньшей мере, к гибридному противостоянию, возможно — к обычному вооруженному столкновению, а в худшем случае — к ядерному. Как это выглядит с российской стороны?
— Я считаю, что Россия, конечно, не хочет конфликта с НАТО. Такое предположение — при любом рассмотрении будь то историческом, моральном, политическом и экономическом, — можно назвать только нелепостью. <...> "К великой державе следует относиться с уважением". Россияне прекрасно понимают, что разумные отношения выгодны обеим сторонам. Российская экономика также страдает от последствий конфликта. У меня сложилось впечатление, что, как и в прошлом, российская сторона заинтересована в смягчении отношений с Европой и готова идти на компромиссы ради этого. Но следующий шаг теперь должен сделать Запад.
— Если Россия не хочет вооруженного конфликта, почему тогда накапливаются эти провокационные действия: кибератаки, нарушения воздушного пространства у границ, повреждение подводных кабелей, разведывательная активность? Россия же должна понимать, что тем самым она создает образ агрессии.
— Все это либо пустяки, либо ничем не доказанные утверждения. Россия может делать что угодно — Запад все равно видит только конфронтацию. Образ "врага России" определял политику Федеративной Республики Германия со дня ее основания. Россия больше не готова терпеть все, что, кстати, является признаком ее силы. Мы уже живем не во времена Бориса Ельцина. Россия обладает мощью великой державы, которую следует уважать как таковую. Эгон Бар и Валентин Фалин показали, как это делается. Если мы не вернемся к диалогу, так и останемся в тупике конфронтации.
<...>
— Вы лично знаете людей, которые 50 лет назад выступали за диалог с бывшим, очень чуждым и опасным Советским Союзом, а сегодня высказываются против диалога с новой Россией. Чем они это объясняют?
— Они со мной больше не разговаривают. Даже не здороваются. Диалог с этими силами внутри "Зеленых" практически сведен к нулю. Те "Зеленые", с кем мы все еще поддерживаем контакт, по крайней мере склонны к более вдумчивой позиции. А те, кто полностью сменил лагерь, я не хочу называть имен, с нами не разговаривают.
— В каких партиях движение за мир находит наибольший отклик?
— Безусловно, в "Союзе Сары Вагенкнехт". У нас по-прежнему есть контакты с партией "Левые" и, кстати, с Социал-демократической партией Германии. Прежде всего — с кругом Вилли Брандта и кругом Эрхарда Эпплера. Сохраняются и контакты для разговора с консерваторами — ХДС/ХСС.
— Вы не упомянули "Альтернативу для Германии". Между тем у партии репутация особенно дружественной к России и выступающей за мир.
— По своей сути, АдГ — это партия войны. Цель в 5% ВВП на оборону, модернизация бундесвера, возвращение воинской обязанности и поддержка оборонной промышленности — все это АдГ разделяет. А то, что бундесвер, как сказано в партийной программе, должен снова стать более похожим на старый рейхсвер, заставляет усомниться и в официально заявляемой позиции по отношению к России. Все же 35% не поддерживают курс на конфронтацию
Берлин решил купить у Киева ракеты. Но есть проблема
Я предполагаю, что после выборов в Восточной Германии вопрос о НАТО также будет поднят партией АдГ — перспективным младшим партнером ХДС/ХСС. Сейчас я лишь предполагаю, но скоро мы увидим подобную правительственную структуру и здесь. В Европейском парламенте мы наблюдаем это почти ежедневно.
<...>
— Кто-то же должен понять, что лучше разговаривать, чем дальше скатываться к вооруженной развязке.
— По-прежнему примерно 35% населения в той или иной степени критически относятся к конфронтации и курсу на силовое давление. Вот на что можно опереться. Общественные организации, которые делают ставку на диалог и взаимопонимание, должны действовать активнее и предпринимать самостоятельные шаги.
— Но значительная часть этих 35% населения живет на востоке, и многие голосуют за АдГ. Кто из вашей собственной аудитории способен подтолкнуть системные партии, которые не хотят диалога с Россией?
— Для меня этот вопрос адресован социал-демократии. Не как партии, а как общественному течению. Оно ведь гораздо шире, чем СДПГ: если учитывать церкви, профсоюзы, социальные объединения и, вероятно, также экологические организации.
— Рольф Мютцених призывает снова разговаривать с Москвой. Мари-Агнес Штрак-Циммерманн в ответ называет его русской подводной лодкой.
— В этом и заключается главный спор. Я даже благодарен госпоже Штрак-Циммерман за ее жесткие и прямолинейные заявления — они ясно показывают, какой выбор стоит перед нами: либо мы все быстрее движемся к военной развязке, либо делаем то, о чем говорит Рольф Мютцених, — начинаем диалог с другой стороной и пытаемся понять, возможны ли переговоры. В СДПГ есть и другие сторонники такого подхода, в том числе авторы новой книги из окружения Эрхарда Эпплера. Хотелось бы видеть чуть больше смелости и готовности действительно начать эти переговоры.
— Откуда возникает эта трусость? Разговор ведь не означает, что нужно отказываться от собственных позиций. Это страх перед СМИ?
— Я не социал-демократ, но, конечно, это из-за страха перед СМИ. И он не беспочвенен, если посмотреть, как СМИ обходятся с некоторыми политиками. Добавьте к этому чувство лояльности, когда моя партия находится у власти. Все это — сдерживающие факторы.
Проблема в срочности вопроса. Мы делаем это не ради Владимира Путина. Мы делаем это потому, что конфронтация загоняет нашу страну в экономический и политический тупик и ведет к социально разрушительным последствиям. Если бы речь шла лишь о том, чтобы сделать Путину одолжение, можно было бы и не начинать переговоры. Но речь о наших собственных интересах. Когда каждый второй евро бюджета уходит на вооружения и обслуживание госдолга, социальная политика в этой стране заканчивается.
— С одной стороны, мы хотим быть "хорошими европейцами", с другой — наши интересы, особенно в отношении России, не обязательно совпадают с интересами стран Балтии или Польши. Возникает дилемма?
— Улучшение отношений с Россией также отвечает интересам стран Балтии. Кроме того, у нас есть такие страны, как Франция. У нас есть Испания. У нас есть Джорджия Мелони, которая не исключает контактов. Европейский союз не может зависеть от стран Балтии — он должен определять собственные интересы. И важнейшим европейским интересом всегда было и остается поддержание разумных отношений с Россией.
— Связано ли нежелание социал-демократов также с тем фактом, что у нас есть министр обороны от социал-демократов, которому приходится продвигать программу призыва на военную службу и вооружений?
— Разумеется, связь есть. Однако это не обязано так работать. Министром обороны у Вилли Брандта был Георг Лебер. Он провел крупнейшую программу наращивания вооружений в ФРГ со времен восстановления вооруженных сил. Но делалось это на фоне доктрины Хармеля: сдерживание и разрядка шли параллельно. Возможно, именно этим путем нам и нужно снова идти.
— Почему западногерманские политики того времени вели переговоры с Брежневым и системой, отказываясь при этом от переговоров с Путиным и Россией?
— Это вам надо спрашивать у Фридриха Мерца. Я могу объяснить это только общей обстановкой в мире. Европейский союз сейчас относительно слабеет, что видно по всем показателям: падает доля в мировой торговле, в глобальной добавленной стоимости и так далее. Идет деиндустриализация, которую я еще пять лет назад не мог себе представить. И в ответ на это ослабление возникает ощущение необходимости бороться с противниками, такими как Россия и Китай, чтобы вернуть утраченные позиции.
<...>
Опубликовано: Мировое обозрение Источник
