Распада Великобритании уже ничто не остановит

В 1990 году, незадолго до распада Югославии, сербский художник с псевдонимом Коракс выразил господствующие настроения меткой карикатурой. Мужчина сидит вечером перед телевизором и смотрит новости. Над ним зависла ракета, которая вот-вот пробьет крышу. На экране он видит то же самое, что и мы: тот же дом и ту же ракету. Вот как объяснял это изображение для послевоенной аудитории один антрополог: “Парадокс состоит из двух очевидных противоречий. Падающая бомба динамична, человек статичен. Ничто не помешает бомбе достичь своей цели, как ничто не в силах предотвратить уничтожение дома, олицетворяющего единое югославское государство, и гибель человека, олицетворяющего общую югославскую идентичность”. Таким образом, подчеркивается неизбежность судьбы. Выходит, что единственный выход — ничего не предпринимать и ждать дальнейшего развития событий.

Вовсе необязательно разделять апокалиптические грезы многих правых о ближайшем будущем Великобритании, чтобы впасть в похожий ступор в ожидании скорого распада нашей державы. Факты, если их изложить бесстрастно, весьма безрадостны. Кира Стармера выбрали с тем, чтобы он обновил Великобританию, однако он превратился в самого ненавистного премьера в британской истории, и некогда уверенная победа его партии может смениться ее окончательным крахом. Если предположить, что премьерство Стармера подходит к концу, то весьма симптоматично, что его зашикала разъяренная толпа на месте двух поножовщин: в Саутпорте и Голдерс-Грин. На кадрах с севера Лондона на фонарных столбах реют государственные флаги — что характерно, традиция вывешивать “Юнион джек” распространилась по всей Англии лишь после Саутпорта и последовавших этнических беспорядков. Просто поразительно, как аналог Шенкилл-роуд (улица в Белфасте в районе юнионистов, которая была в центре событий во времена Смуты в Северной Ирландии. - Прим. ИноСМИ) появился даже среди обычно спокойных британских евреев из зеленых пригородов. Ни в одном из этих двух нападений конкретно Стармер не виноват. Однако его судьба — олицетворять опостылевший Вестминстер.

Такое чувство, что он был обречен с самого начала, и даже трудно не проникнуться невольной симпатией к Киру, который загнал себя в это положение всего два года. Да, ни идеологически, ни по темпераменту на роль спасителя национального единства он не подходит. С другой стороны, кто бы справился с этой задачей лучше? Сегодня каждый репортаж и каждый заголовок смотрятся как отрывок из будущего документального фильма о распаде государства. Всего за несколько недель до выборов видеообращение Стармера по случаю Дня Святого Георгия было вновь отмечено всеми признаками позднеимперской бюрократии, которая судорожно пытается подавить этническое восстание за пределами столицы. И это неспроста: недавнее политическое значение Дня Святого Георгия — символически высветить разрыв между английским народом и властями в лице Вестминстера.

Этот разрыв тяготеет скорее к зреющему кельтскому национализму, чем к его английскому собрату, и его лучше всего рассматривать в рамках того самого процесса, в результате которого все три автономных правительства возглавили сепаратистские партии, стремящиеся расторгнуть Союз. На другом полюсе национальной политики находятся “Зеленые”. Однако в силу своей ярой поддержки ирландского, шотландского и валлийского национализма они, по сути, стали единственной политической партией Вестминстера, отстаивающей логику независимого английского государства. Поэтому, с технической точки зрения, они в гораздо большей степени подлинно английская националистическая партия, чем реформисты, колеблющиеся знаменосцы современного юнионизма, чья поддержка опирается скорее на недовольство англичан Вестминстером. Сознательно или случайно, но логика партийного раскола совпадает с логикой национального распада.

Два традиционных оплота британской демократии, тем временем, выродились в местечковые партии карликового Вестминстерского государства. Уступив свои зеленые пригороды либеральным демократам, а спальные районы — реформистам, Тори превратились в партию индусов из пригородов, консервативных западноафриканцев и завзятых горожан из Клэпхема. Лейбористы также перестали быть подлинно национальной партией и превратились в профсоюз фактических правителей Вестминстерского округа — госслужащих, юристов и сотрудников аналитических центров — со штаб-квартирой в Лондоне. Кроме того, партия опирается на своих подшефных обитателей муниципального жилья — по крайней мере, тех из них, кто еще не соблазнился этническими партиями, будь то открыто, как в Тауэр-Хэмлетс, или под зеленой маской, как в Уолтем-Форест. В политическом же плане резиденция британского правительства превратилась в периферию, которую раздирают события непреодолимой силы.

И наоборот, на исторической периферии, которая еще больше отодвинулась от Лондона, сейчас догорает закат “вестминстеризма” и определяется будущее страны. Северная Ирландия, где в следующем году предстоят парламентские выборы, с момента своего злополучного рождения была и остается обособленной страной, непонятной британским обозревателям. Политические элиты Республики же и вовсе взирают на нее со смесью ужаса и презрения. Коалиционное правительство Ирландии действительно беспокоится, что Фарадж “подтолкнет Ирландию к референдуму, к которому она не готова”, но не потому, что боится провала, — а, наоборот, его успеха. С другой стороны, очевидно ликование “Шинн Фейн” по поводу результатов выборов в Шотландии и Уэльсе. Как утверждает мой собственный депутат (к слову, не голосовавший): “люди смотрят за пределы Вестминстера и видят светлое, радужное будущее, свободное от оков британского правительства”.

Победа Шотландской национальной партии (ШНП), несмотря на ее давние междоусобицы и дилетантизм, в очередной раз подтвердило существование радикально настроенного блока избирателей, требующих независимости, несмотря ни на что. Пока что его перевешивает скромное юнионистское большинство — но, как и в Северной Ирландии, раздробленное между противоборствующими партиями. Уэльс изначально отнесся к автономии неоднозначно, однако власть в нем получила национальная партия, стремящаяся к независимости, хотя и с незначительным отрывом от Партии реформ, которая, соответственно взяла на себя роль хранительницы союза.

Однако за громкими газетными заголовками о том, что обеими странами теперь управляют сепаратистские власти, таится более значимая политическую реальность: как и Северная Ирландия, Шотландия и Уэльс теперь поделены практически надвое между теми, кто хочет сохранить наш союз, и теми, кто мечтает его сломать. Поскольку ни у кого из них нет прямого пути к независимости, более вероятным исходом станет повторение тупика в шотландском Стормонте, где конкретную работу затмевают символические жесты в угоду национальной идентичности. Политический паралич и радикализация электората между двумя прямо противоположными и взаимоисключающими концепциями отныне кажется неизбежностью. Надежды кельтских националистов строятся на том, что реформисты займут место английской националистической партии, и тогда правительство в Вестминстере примет окончательную, схематическую и карикатурную форму.

Надежды же реформистов как в Шотландии, так и в Уэльсе, заключаются в том, что ускоряющаяся иммиграция — которую поддерживают националисты из ШНП и Партия Уэльса — в итоге спровоцирует волну “дезертирства” в стане кельтских националистов (этнического, а не гражданского толка), и демографическая политика под стать английской повлечет за собой аналогичный ответ. По оценкам, 12% голосов в Шотландии реформисты уже получили от “перебежчиков” из ШНП. Борьба между юнионизмом и национализмом приводит к прямо противоположному исходу в Северной Ирландии, где массовая иммиграция, которую отстаивает “Шинн Фейн”, льет воду на мельницу юнионистов, поскольку в страну прибывают люди, не имеющие особой эмоциональной связи с ирландским национализмом. Более того, они так не выходят из-под опеки Вестминстера, а в Ольстер отправляются по электронным таблицам бюрократов из Уайтхолла, а не по личному выбору. Те же два полюса — традиционный государственный национализм и новый, порожденный массовой иммиграцией, — взаимодействуют по всему Королевству, и долгосрочные последствия этого трудно предсказать. С уверенностью можно предвидеть лишь ожесточенный раскол и противоречивую двусмысленность, присущие всякому национализму, и эти процессы выйдут далеко за рамки результатов вчерашних выборов.

Мантию юнионизма в Уэльсе и Шотландии примеряет Партия реформ, глубоко вождистское движение, чей лидер крайне неоднозначно относится к самому Союзу. Ирония кроется в том, что ее позиция для английских избирателей не так уж отличается той, что изложил депутат от “Шинн Фейн” из Саут-Дауна Крис Хаззард: “Вестминстер не служит нашим интересам”. Редкий английский избиратель сейчас бросится это опровергать. Рвение, с которым новоявленные реформисты в Англии бросились отмечать на карте этнические анклавы, подчеркивает окончательный распад лейбористской коалиции постиндустриальной Англии на противостоящие этнические блоки. “Мы наблюдаем невероятно разрозненные результаты в советах, где одновременно голосуют представители белого рабочего класса и многочисленного этнического меньшинства”, — констатировал социолог Люк Трил. Политический раскол, который предопределяет британскую политику, — лишь отражение раскола социального. Это следствие сознательной слепоты Вестминстера, и ее уже не исправить.

В Англии успех реформистов в Брэдфорде, Бирмингеме, Большом Манчестере при одновременном росте популярности мусульманских кандидатов из Южной Азии (в угоду электоральной демографии их роль могут играть “зеленые”) отражает этот бинарный процесс саморазложения на этнические фракции. Запоздалые охи либеральных экспертов, ошеломленных последствиями собственного мировоззрения, не в силах остановить эту динамику. Пока что “Зеленые”, может, и в выигрыше, однако их коалиция юных радикалов, стареющих миллениалов в поисках очередной спасательной шлюпки, чтобы уплыть с севшего на мель проекта Джереми Корбина и сторонников мусульманской идентичности едва окажется стабильнее разбившейся лейбористской, чьи обломки они разгребают.

Однако нечто подобное можно сказать и о реформистах: в коалиции рабочего класса и мелкой буржуазии назрели глубокие разногласия по экономическим вопросам, а новое, напористое самосознание их лишь маскируют. Ничто,кроме полного и безоговорочного триумфа будущего правительства реформистов, не помешает тем же структурным силам, уничтожившим традиционные партии ХХ века, проделать то же самое с Партией реформ. Подлинные этнонационалисты Англии, которые в настоящее время бурно празднуют успех Руперта Лоу в его вотчине Грейт-Ярмуте, скорее всего, сочтут, что долгосрочный провал правительства Фараджа окажется выгоднее немедленных попыток потеснить реформистов с трона главной правой партии. Однако останется ли к тому времени хоть какая-нибудь Великобритания, чтобы ее можно было восстановить, — вопрос отнюдь не праздный.

Несмотря на то, что воцарение у власти Партии реформ кажется неизбежным, в будущей политике Великобритании гарантирована лишь крайняя нестабильность. Доля реформистов уже снизилась с пиковых показателей. Если партия не поглотит консерваторов полностью или не вступит с ними в коалицию, ей не добиться прочного большинства. Вероятность появления встречной левой коалиции при поддержке периферийных националистов ничуть не меньше прихода Фараджа на Даунинг-стрит. Это, в свою очередь, лишь ускорит дезинтеграцию и разлад, которые подпитывают реформистов. Если Партия реформ придет к власти, весьма вероятно, что их программу сорвут чиновники карликового государства Вестминстер, что усилит и без того мятежные настроения в провинциальной Англии. Импотенция Вестминстера ускоряет распад электората на отдельные блоки на основе самосознания, а это, в свою очередь, усугубляет политический разлад. И все это время страна будет становится все беднее, злее и все менее управляемой. В конце концов, пресловутая “ольстеризация” — не просто флаги на фонарных столбах.

Давайте взглянем на проблему объективно, исходя из основных постулатов. Во всех странах Соединенного Королевства результаты выборов на прошлой неделе показали, что Вестминстер в его нынешнем виде попросту не работает. На периферии электорат предпочитает отделиться и начать все сначала. В Англии ставка делается на реформистов — они слывут последним шансом уладить эту неразбериху. Мир, в котором Стармер пришел к власти, чтобы сберечь радужный космополитический либерализм 1990-х, канул в Лету: его политический провал продиктован не личными недостатками, а тем, что он пытался управлять страной, которой больше не существует. Однако даже благосклонному наблюдателю трудно себе представить, как в попытке “починить” и сохранить Вестминстер Фарадж состряпает из этого сырья более стабильный продукт, ведь он — фигура гораздо более противоречивая фигура, чем Стармер, а провалы властей ему только на руку.

В результате государство, может, и не распадется, но продолжит разрушаться дальше, а входящие в его состав народы, старые и новые, будут дробиться на все более мелкие политические единицы, преследующие узкоместные и прямо противоположные цели. За два заведомо обреченных года Стармера этот процесс радикально ускорился, однако все еще очень далек от того, чтобы принять окончательную форму. Фарадж может с одинаковой вероятностью стать катализатором распада и строителем нации. В конце концов, одни несчастливые браки распадаются, другие держатся в надежде, что все изменится, — или же в страхе перед альтернативой. Разница между этими двумя исходами нередко зависит как от случая и обстоятельств, так и от волевого выбора. Вестминстер контролирует исход выборов не больше отдельно взятого избирателя. Подобно герою той югославской карикатуры, все, что мы можем сделать, — это в ступоре читать газетные заголовки и ждать, как будут развиваться события.