«Суть в персонификации»: руководитель ФМБА Скворцова — о разработке вакцины от рака, ИИ в исследованиях и онколечении

— Большое спасибо за то, что согласились с нами побеседовать. То, о чём вы собираетесь нам рассказать, важно не только в масштабах России — эта информация может стать спасительной для людей по всему миру. Я очень рад, что вы хотите нам об этом рассказать. С нетерпением жду возможности узнать много нового и поделиться этим с нашими зрителями. Как я понимаю, в самом начале нашей беседы вы хотите поделиться с нами некоей свежей, только что полученной информацией. Какой именно?

— Спасибо большое. Мне очень приятно с вами иметь разговор. Сегодня мы получили разрешение на клиническое исследование новой инновационной вакцины против лихорадки денге, сделанной на специальной инновационной платформе рекомбинантных генно-инженерных белковых вакцин. Для этого использовали глубинный белок всех четырёх основных штаммов лихорадки денге. И на доклинической стадии на экспериментальных животных показали хорошую переносимость, отсутствие так называемого ADE-эффекта, эффекта усиления инфекции. И самое главное — хороший защитный иммунитет. Что позволяет нам надеяться, что мы подтвердим эти данные в клинических исследованиях.

— Это касается людей по всему миру, особенно в регионах, отличающихся, к примеру, определёнными климатическими условиями. При наличии у вас такого препарата — а такое чувство, что вы его либо уже получили, либо близки к этому — сколько жизней он может спасти?

— Я не могу сейчас привести точных цифр. Но для регионов Латинской Америки, регионов Азии, Австралии и многих других стран, конечно, эта инфекция является большим злом, от которой страдают сотни тысяч людей, и многие из них тяжело, в тяжёлой форме переносят эту инфекцию. Поэтому мы надеемся провести первую, вторую и начало третьей фазы этого исследования в Российской Федерации на волонтёрах из Российской Федерации, для того чтобы ещё раз обеспечить полное представление о безопасности и хорошей переносимости этой вакцины. Но дальше провести уже исследования на территории стран Латинской Америки, когда полностью будут доказаны безопасность и высокая иммуногенность этой вакцины. С учётом того, что мы имеем в Манагуа, Республика Никарагуа, единственный в Латинской Америке биотехнологический центр «Мечников» — собственно, мы именно в этом центре будем проводить трансфер технологий и наладим производство данной вакцины. Очень надеемся на её высокую эффективность.

— Сколько может понадобиться времени, прежде чем люди по всему миру смогут получить доступ к этому средству? Сколько ещё, на ваш взгляд, потребуется ждать?

— Мы думаем, не менее трёх — пяти лет. Потому что первая и вторая фазы исследований будут идти в 2027 и 2028 годах. Но начнём мы уже сейчас, коли мы получили разрешение на применение. И очень надеемся, что третью фазу начнём не позже 2029 года.

— Поговорим о вопросах в более отдалённой перспективе. Испытания терапевтической онковакцины, насколько я понимаю, показали уменьшение раковой опухоли до 80%. Это вселяет большие надежды! Звучит почти как лекарство от рака. Не могли бы вы нам об этом рассказать?

— Да. Действительно, на модели аденокарциномы кишечника или колоректального рака у экспериментальных животных мы доказали, что онковакцина снижает объёмы опухоли на 60—80%, замедляет её развитие. И у ряда животных опухоль полностью регрессировала, до полного выздоровления животного. При том, что мы вводили эту вакцину через неделю после того, как опухоль была привита. И за неделю, с учетом её злокачественности и быстрого роста, она достигала уже очень больших размеров.

Значит, почему это происходит. Данная вакцина персонифицированная. Это не стандартная вакцина одна для всех. Суть заключается в том, что с помощью сложных методов биоинформатики из каждой опухоли, которая всегда уникальна, мы определяем те неоантигены, мутации, которые, собственно, эту опухоль и развили, создали. После этого мы определяем из этих неоантигенов те, которые являются наиболее высокоиммуногенными. То есть они презентуются клетками опухоли для иммунной системы человека. Вот, вычленяя эти эпитопы, так называемые, пептидные эпитопы, мы дальше можем сделать разные вакцины на базе этих эпитопов. Либо синтезируем эти пептиды и вводим их с адъювантом, то есть веществом, которое усиливает иммунный ответ, в виде так называемой пептидной вакцины, она называется онкопепт. Либо мы делаем молекулу МРНК, матричный РНК, которая кодирует эти пептиды. И тогда мы вводим МРНК-вакцину. Получая её, клетки человека сами начинают продуцировать те же самые пептиды. Но они не экзогенные, а синтезируемые в организме человека.

Суть в том, что, вводя вот эти фактически как бы маркировки опухолевых клеток, мы обучаем иммунную систему человека видеть, распознавать опухоль и направлять всю силу иммунной системы на борьбу с ней. Фактически мы даём возможность организму вспомнить, каким образом идентифицировать опухолевые клетки. И это очень мощный, серьёзный ответ. Вакцина, таким образом, является всегда персонализированной. Она требует биологического материала, взятого на основе биопсии, из опухоли. Она делается 42 дня для каждого пациента из его опухолевой ткани. И потом ещё семь дней проверяется качество этой вакцины. Всего период изготовления вакцины составляет 49 дней. И как каждая опухоль индивидуальна и уникальна, так и каждая вакцина уникальна. Она персонифицирована.

— Да, это важно и интересно. Вы говорите, что данная вакцина индивидуализирована, персонализирована — и это ключевое слово, поскольку, как я понимаю из ваших слов, у каждого онкобольного характер мутаций отличается. Уточню, ведь это важно для понимания того, что отличает данное средство: исходя из ваших объяснений, вы будете использовать генетическое секвенирование, чтобы определить, какого рода мутации присутствуют у каждого конкретного пациента, чтобы затем понять, с чем именно необходимо бороться. Вот суть вашей работы — и раньше никто не додумывался делать это таким образом.

— Абсолютно, абсолютно. Вы абсолютно правы. Да, вы абсолютно правы. Сложность заключается в том, что описано более 400 мутаций, которые делают клетку опухолевой. И это сложный процесс выявления уникальных мутаций для каждого конкретного человека. Кроме того, сложность заключается в том, что иммунная система человека быстро распознаёт чужой белок. Но в данном случае мы говорим не о чужих белках, а о своих мутированных. Они изменены, но они наши. И поэтому их сложнее распознать, это первое. И второе — опухолевая клетка может адаптироваться к тому иммунному натиску, который мы создаём. И она может как бы динамично отвечать и перестраивать свои мутации. Поэтому сложный, действительно, сложный процесс.

— Итак, вот вы выявляете, опознаёте мутацию, и теперь вам нужно направить что-то на устранение этой мутации — или клеток, ей подвергшихся. Для принятия такого решения, насколько я понимаю, используется ИИ. Это так? Вы используете ИИ, чтобы иметь возможность определить, каким образом будете бороться с этой проблемой?

— Да. Искусственный интеллект является базой для проведения этих исследований. Фактически мы используем прогностические вычислительные алгоритмы на основе методов машинного обучения. За материал мы берём результаты секвенирования РНК опухоли человека и его крови. И, оценивая различия между геномом самого человека и геномом его опухоли, мы и находим данные мутации. Это первый шаг. Если бы у нас не было искусственного интеллекта и мы бы всё делали вручную, мы никогда бы не смогли сделать полностью это исследование за короткий период времени. И кроме того, мы вынуждены были бы много раз себя перепроверять. Искусственный интеллект значительно ускоряет определение и делает его более точным. Но даже после работы самого продвинутого искусственного интеллекта существует стадия валидации, когда биоинформатик и генетик вручную проверяют окончательные результаты. И это очень важно. Именно поэтому вакцина создается 42 дня, но семь дней она проверяется на качество и на точность определения искусственным интеллектом.

— Скажите, правильно ли я излагаю для зрителей — потому что тема сложная, а вы хорошо умеете объяснять, и всё кажется понятным. Итак, на этом этапе, после того как в дело вступает ИИ и вы принимаете решение о персонализированной вакцине, она вводится пациенту и учит иммунную систему распознавать и уничтожать злокачественные клетки, не затрагивая здоровые. Выражаясь языком неспециалиста, происходит именно это? Верно, доктор?

— Абсолютно. Вы абсолютно правы. И фактически мы иммунной системой убиваем злокачественные опухолевые клетки, и дальше они, соответственно, удаляются из организма. При этом здоровые клетки не страдают. И именно потому, что фактически мы определяем маркёры на мембранах опухолевых клеток, они и есть неоантигены, невозможно ошибиться. Мы вводим эти пептиды — и иммунная система, считывая их, убивает те клетки, где на мембранах точно такие же пептиды…

— То есть вы не уничтожаете клетки, как бы используя оружие, но обучаете систему самостоятельно их устранять, так?

— Да. И это, на самом деле, одно из самых мощных оружий. Потому что, если неправильно стимулировать иммунную систему — мы знаем, что бывает, когда развивается цитокиновый шторм на фоне, скажем, ковида-19, при поражении вирусом SARS-CoV-2, мы все понимаем, как развивается цитокиновый шторм. И, если вызывать не точечную, а генерализованную реакцию, вот, это побочное действие — оно очень страшное. И применение персонифицированных вакцин позволяет его избежать.

— То, что вы описываете, — потрясающий прорыв. Ничего подобного — по крайней мере на таком уровне — нигде в мире до сих пор не было, ведь так?

— Первыми исследования по разработке и использованию онковакцин стали применять в трёх странах: Соединённые Штаты Америки, Германия и Китай. Но исследования не были персонифицированными. Были попытки для каждой локализации опухоли сделать единую для всех людей, которые имеют эту опухоль, вакцину. И из-за этого эффективность была очень низкая. Суть в персонификации. Благодаря тому, что в российской…

— Но такой метод не действенный, потому что, как вы сказали, разных мутаций существует слишком много, верно?

— Конечно. И, с учётом развитой биоинформационной школы в России, мы сумели за очень короткий период времени благодаря биоинформатикам вырваться и быть не просто среди лидеров, а лидерами среди лидеров. И мы очень надеемся на хороший клинический результат.

— На скольких пациентах этот метод уже применялся? Сколько человек уже это опробовали? И, конечно же, спрошу: каковы результаты?

— Мы начали применять вакцины, нам дали разрешение на клиническое применение, только в марте месяце текущего года. И сейчас отобраны для вакцинации более 40 пациентов. Это первые пациенты. Значит, первым пациентам самым мы ввели вакцину в конце марта и в начале апреля. Остальные находятся на разной стадии. Кто-то сейчас сдает свою биопсию, кому-то вакцина делается. Она делается долго, 49 дней. И поэтому мы пока можем сказать, что вакцина хорошо переносится. Она, судя по впечатлению, безопасна. И, кроме того, мы видим хороший защитный иммунный ответ на введённую вакцину. Скажем, у первых двух наших пациентов с колоректальным раком концентрация иммуноглобулинов G к их опухоли повысилась в 50 и в 100 раз. Значит, сейчас прошло два месяца всего с момента введения вакцины. Первая контрольная точка для магнитно-резонансной томографии — это три месяца. То есть через месяц мы сможем померить динамику специально измеряемых маркированных опухолевых узлов. Лимфоузлов, или узлов, соответственно, каких-то других, метастатических. Поэтому по клинической эффективности рано пока говорить. Мы видим, что всё идет так, как до́лжно идти, так, как мы хотели чтобы шло. Но только через месяц мы получим результаты по объёмам самих опухолевых узлов. Клинически мы видим их уменьшение. Уже после четвёртой инъекции, а наши первые два пациента получили уже пять инъекций, после четвёртой мы увидели уменьшение размеров лимфоузлов. Но рано говорить без МРТ. Придётся нам встречаться ещё раз для того, чтобы уже мы могли рассказать вам о настоящих клинических результатах.

— Да, но, если судить по имеющимся на сегодня данным лабораторных исследований и если они совпадут с клиническими, речь может идти о… Не хочу использовать громкие слова — здесь всё-таки нужна осторожность в формулировках. Но вы фактически подошли близко к исцелению рака. Если пропадает 80% опухоли, для пациента это практически лекарство от рака, не так ли?

— Это лекарство не панацея. Оно не может заменить всей той терапии, которая в настоящее время работает. Не может заменить хирургию, не может заменить хорошую химиотерапию или другие виды иммунотерапии, связанные, скажем, с блокированием контрольных иммунных точек. Это дополнительная опция, это не замена. И это надо понимать. Более того, с учётом этических определённых вопросов, когда мы понимаем, что сейчас есть разрешённые протоколы, которые доказывают свою эффективность, по решению национального регулятора, мы не лечим онковакциной на ранних стадиях заболевания. Мы вынуждены были включить людей с запущенными стадиями. Это метастатический уже колоректальный рак. Более того, это пациенты, которые уже прошли операцию и прошли как минимум два курса химиотерапии. Мы специально на это пошли, понимая, что сложнее на такой стадии лечить, но честнее. Это более честно. Потому что мы, ещё не подтвердив эффективность вакцины, не можем отменять те протоколы, которые уже доказали свою эффективность.

Думаю, что полностью победить рак и онкологию в ближайшие много лет у человечества не получится. Просто в силу того, что это очень разнородная группа заболеваний, это не одно заболевание. Огромное количество причин и механизмов. Но превратить рак в просто хорошо управляемое, контролируемое хроническое заболевание — вот это наша главная задача. Чтобы можно было вызывать длительную ремиссию. И, контролируя состояние, поддерживать эту ремиссию. Меняется состояние мутаций, появляется новая мутация — значит, нужно их подавлять. Таким образом, у нас есть реальная возможность превратить злокачественную онкологию в хорошо контролируемое хроническое заболевание. И это пока реальная цель. Говорить о полном излечении не приходится.

— Возможно, для каких-то видов рака этот метод не будет действенным, в отличие от упомянутых вами, таких как колоректальный рак, где он, похоже, демонстрирует определённую эффективность?

— Сама технология универсальна. И в настоящее время мы уже закончили доклинические исследования по онковакцине против глиобластомы. Это самая злокачественная опухоль головного мозга. И в ближайшее время мы подаём документы на разрешение на клиническое применение при глиобластоме. И в конце года мы подаём заявление на клиническое применение при меланоме. В этом году это меланома кожи, а в следующем году — увеальная меланома, меланома оболочек глаза.

Важно сказать, что те подходы, о которых я говорила, они работают при любой локализации опухоли. Но для того, чтобы можно было быть уверенным, конечно, эта технология всякий раз адаптируется под новую локализацию. И требует исследований клинических для каждой новой локализации. Почему это важно. Опухоли отличаются как бы по тому, горячие они или холодные, так называемые. Есть опухоли, которые насыщены иммунными клетками. Микроокружение опухолевой клетки включает большое количество иммунных клеток. И, в этом случае, она более иммуногенна и более поддаётся иммунной терапии. Есть опухоли холодные, которые существенно менее иммуногенны, либо они не подлежат прямому контролю иммунной системой. Вот головной мозг. Головной мозг — забарьерный орган. И существенно меньше мутаций в опухолях головного мозга. И во-вторых, они очень торпидные, они не реактивные. И, в этой связи, для того, чтобы эффективной была вакцина, сначала эту опухоль надо разогреть. То есть необходимые воздействия, скажем, другие виды иммунотерапии, ингибиторы чек-пойнт терапии, то есть контрольных точек иммунитета. Для того, чтобы поднять общий иммунитет и привлечь иммунные клетки в опухоль, для того чтобы потом иммунитет с помощью вакцины направить и убить эти клетки. Поэтому ситуация разная при разных опухолях. И она требует очень такого деликатного, аккуратного отношения.

— Это просто потрясающе. Если бы завтра мне потребовалось дать заголовок к материалу по этой теме, можно было бы, пожалуй, написать о том, что здесь, в России, врачи и исследователи под вашим руководством оказались близко, возможно, даже на пороге получения терапевтической вакцины, формируемой под каждого конкретного пациента и способной, будем надеяться, уменьшать раковую опухоль вплоть до 80%. Верно?

— Да. Это верно, но это должно найти подтверждение у человека. Потому что даже при экспериментах на разных животных — мыши, крысы, кролики, и так далее — мы понимаем, что это не полная аппроксимация на человека. Человек намного сложнее. И именно поэтому после доклинических исследований, даже очень хороших доклинических исследований, все равно требуются клинические и проверка у человека.

— Позвольте спросить… Вы учёный… так что, понимаю, речь не о каких-то личных чувствах. Не сердитесь, но я всё-таки спрошу. Есть ли у вас уверенность? Насколько вы в данный момент уверены, что в итоге получится, как говорится, «то, что надо»?

— Трудно быть полностью уверенным. Я очень надеюсь на это. Потому что мы сделали всё, перед тем как перейти к человеку, чтобы подтвердить, что это работает. Это работает у животных. И мы надеемся, что это будет работать у человека.

— Скажите, пожалуйста, доктор, как часто метод, сработавший на животных, или в условиях лабораторных испытаний, впоследствии не давал результата при клиническом применении на людях? Часто ли встречается такая ситуация? Просто я этого не знаю.

— Это встречается нечасто. Но иногда встречается. Поскольку главный принцип врача «не навреди», мы должны, с одной стороны, очень активно развивать инновационные методы лечения. Но, с другой стороны, мы всегда должны страховать и давать гарантию пациенту. Мы не должны удовлетворять своё любопытство за счёт жизни другого человека.

— Снимаю перед вами шляпу. Поздравляю вас и вашу команду с тем, чего на сегодняшний день вам удалось достичь.

— Спасибо.

— Это настоящий прорыв, и я очень признателен вам за то, что вы рассказали о нём нам и нашим зрителям. Мы же постараемся донести это до аудитории по всему миру. Может быть, есть что-то, о чём я забыл спросить, или о чём следовало бы задать вопрос, или что ещё вы хотели бы добавить?

— Я бы хотела добавить, что вы замечательный собеседник. С вами очень приятно говорить. Потому что вы искренне заинтересованы в тех вопросах, которые задаёте. Спасибо вам большое. Я надеюсь, когда у нас получатся клинические результаты, обязательно с вами поделиться ими. Спасибо.

— Большое спасибо, доктор. Так приятно это слышать! С нетерпением ждём возможности рассказать зрителям о результатах! Спасибо.