«Никто не считается мёртвым, пока не согрет»: как якутский реаниматолог за пять часов вернул пациента с того света

— Дмитрий, расскажите, как к Вам доставили этого пациента?

— Фельдшер сообщил, что они везут в больницу человека без признаков жизни, но с признаками переохлаждения. Это обычное дело, когда бригады предупреждают о тяжёлом пациенте. У нас существует определенный протокол для таких ситуаций. Он отличается от стандартной реанимации. Если у человека остановка кровообращения в нормальных условиях — мы начинаем компрессию немедленно. Но когда причина остановки — общее переохлаждение, последовательность действий другая.

— То есть массаж сердца делать сразу нельзя?

— Момент, когда можно делать непрямой массаж сердца, определяется внутренней температурой пациента. Сначала нужно измерить температуру внутри тела, а затем применить доступные методики согревания.

— Как вы его согревали?

 — Мы выбрали самый доступный и быстрый вариант — постоянные повторные промывания желудка, мочевого пузыря и инфузию подогретых растворов. Это долгая история. Нельзя согреть пациента за час или два, потому что рекомендуемая скорость согревания не может превышать двух градусов в час. А стартовая внутренняя температура у него была 24 градуса. 

— Как вы это определили? 

 — Специальным датчиком, который пришлось установить глубоко в пищевод.

— До какой температуры нужно было согревать?

— Клинический протокол Европейского совета по реанимации гласит: пока внутренняя температура не достигнет 30 градусов, активные реанимационные мероприятия в полном объёме проводить нельзя. Они просто будут неэффективны. Потому что, пока температура ниже 30 градусов, невозможно оборвать жизнеугрожающие нарушения ритма — так называемую холодовую фибрилляцию желудочков. Это один из вариантов остановки сердца, кровообращения в этот момент нет. Можно наносить электрические разряды бесконечно — они не прервут эту фибрилляцию.

— Что вы делали, когда сумели согреть пациента до 30 градусов?

— После этого мы начали реанимационные мероприятия, которые продолжались 25 минут — до того момента, пока не появилось спонтанное кровообращение. Когда сердце само начало перекачивать кровь. Компрессии мы прекратили в этот момент, но согревание продолжалось. Внутренняя температура 30-31 градус — это мало. Продолжали согревать до 34 градусов, тоже равномерно, без рывков.

 — Человека уже можно было считать спасённым?

 — Дальше начинается этап постреанимационных мероприятий. Он начал реагировать — шевелиться, сопротивляться аппарату ИВЛ. Чтобы защитить головной мозг от вероятного повреждения из-за недостатка кислорода, мы вводим препараты для глубокой седации. Человек погружается в небольшой наркоз на 2-3 часа. Потом седация выключается, и мы оцениваем работу головного мозга. У этого пациента мозг совершенно не пострадал.

— Он помнил, что произошло?

— Нет, конечно. А реакция, когда узнал, что перенёс клиническую смерть, — стандартная: удивление, потом отрицание, потом смирение и принятие. Мы его выписали через пять дней, ушёл из больницы на своих ногах.

 — Сколько времени он пролежал на морозе?

— Неизвестно. Мог час, мог четыре часа. Судебные медики, наверное, могут рассчитать по формулам — температура окружающей среды, влажность, ветер. Мы этим не занимались. Мы получили пациента без признаков жизни, но с достоверными признаками переохлаждения. И отработали по протоколу.

— Если бы не вы, это была бы просто очередная смерть?

— Половина успеха — это удача. Если бы его не нашли — вообще бы речи ни о чем не было. Если бы была дополнительная травма или сопутствующие заболевания — неизвестно, как бы всё сложилось. Нельзя сказать: «Вот мы так сделали, и это только наша заслуга». Это сочетание факторов. Как модель швейцарского сыра, только в позитивном смысле. Много моментов, если бы что-то пошло не так — было бы по-другому.

 — Откуда вы знали, что надо делать?

— Мы же врачи-анестезиологи-реаниматологи. Реанимация — это наш хлеб, моя основная функция. Протоколы, связанные с моей деятельностью, я должен знать. Кроме гипотермии, есть еще около 17 состояний, где стандартный протокол отличается. И каждый из них надо знать.

— Для обычного человека это чудо. Для вас — нет?

 — Для обычного человека кажется: «Ничего себе, взяли замороженного и разморозили». На самом деле это закономерно. Человек, у которого останавливается кровообращение из-за гипотермии, умирает по определенному сценарию. Это цепочка, которая не меняется от человека к человеку. Все эти звенья — наступление аритмии, фибрилляции — давно изучены. Поэтому кажется, что это чудо, но на самом деле это понятное явление.

 — У вас же был подобный опыт столь длительной реанимации?

 — У нас был опыт реанимации и по два часа и по три. Мы эту историю уже проходили. И видели результаты. А ещё есть такое выражение: «Никто не считается мёртвым, пока он не согрет». Это примерно с 70-х годов прошлого века применяется. Сначала нужно согреть, а потом уже будет понятно — труп это или живой человек.

— Как часто вы сталкиваетесь с такими случаями?

— Я с такими пациентами часто сталкивался, когда работал на скорой помощи. Это довольно распространённое явление. Но проводить такое в карете скорой помощи — это другая картинка. Ресурсы другие, обстановка другая, команда — водитель и два фельдшера. А здесь у меня была команда из восьми человек.

— Алкоголь был в крови у пациента? Усугубил или помог?

— Не могу сказать. Мы не проводили тестирование — состояние не позволяло отвлекаться. Но теоретически алкоголь мог сыграть и позитивную роль. Замедляет метаболизм.

— Расскажите, как вы стали врачом?

— Это классическая династическая история. Бабушка была врачом. Все книги — о медицине. Вокруг медики. Потихоньку затянуло. И в какой-то момент я понял, что других мыслей о профессии у меня нет.

 — Почему именно анестезиология и реаниматология?

 — Нравится специфика работы. В эту специальность идут люди с определенным набором качеств и темпераментом. Интенсивность, скорость. Две минуты для терапевта и две минуты для реаниматолога — это совершенно разные две минуты. Плюс у меня отправная точка — скорая помощь. А там есть бригады интенсивной терапии, которые потом стали называться бригадами анестезиологии и реанимации.